И до сих пор тону в нём.

Не говоря ни слова, я беру её за руку. Тепло её прикосновения мгновенно возвращает меня в реальность, хотя я до сих пор не понимаю, почему оно так действует на меня. Я позволяю ей вести меня, позволяю переплести наши пальцы, хотя кожа на мне натянута до предела, а кости будто вибрируют от тяжести всего, что она только что мне рассказала.

Провожу свободной рукой по лицу, пытаясь ослабить напряжение, сдавившее череп. Женева наблюдает за мной, и в её взгляде сквозит нежность. Она смотрит на меня так, словно я — тот, кого стоит попытаться понять. Тот, кого стоит оставить рядом. Блядь, я пойду на что угодно, лишь бы она продолжала смотреть на меня именно так.

Она моя.

Это звучит весомее любой свадебной клятвы. Хотя пункт «пока смерть не разлучит нас» идет по умолчанию. И отнюдь не в переносном смысле.

Большим пальцем она рассеянно вычерчивает медленные круги на моих костяшках.

— Знаешь, ты можешь поговорить со мной о ней.

Качаю головой.

— Не сегодня.

— Однажды? — спрашивает Женева, не в силах скрыть надежду в голосе.

Закрываю глаза; в груди становится тесно. Не знаю, наступит ли для меня это «однажды». Такие, как я, живут исключительно «здесь и сейчас». У нас есть лишь краткие миги удовлетворения между кровопролитием. Мы осознаем потребность. Понимаем и ждем последствий.

Я не умею строить отношения; я умею подчинять.

Я не знаю, как быть нормальным; я знаю, как сеять хаос.

Но она всё равно смотрит на меня так, будто ждет чего-то большего. Будто я могу быть чем-то большим.

Ради неё я попытаюсь.

— Да. — Голос звучит хрипло. — Однажды.

Женева с облегчением выдыхает. Придвигается ближе, утыкаясь лбом мне в плечо; её горячее дыхание пробивается сквозь ткань рубашки. Я смыкаю пальцы на её запястье и сжимаю крепче, удерживая рядом. Потому что она нужна мне именно здесь.

— Нам еще о многом нужно поговорить, — произносит она.

— Женева, тебе через пару часов вставать на работу.

— Знаю, но я просто хочу, чтобы ты понял: этот разговор не окончен. Как и те темы, которых мы еще даже не касались.

Усмехаюсь в темноте.

— Разумеется. Я когда-нибудь говорил тебе, какая ты упрямая, Док?

Свободной рукой она лениво обводит татуировки на моем предплечье.

— Раз или два, — бормочет Женева. — Обычно прямо перед тем, как попытаться отвлечь меня сексом.

Тихо смеюсь.

— Если схема рабочая, зачем её менять?

Она издает легкий смешок.

— Сегодня это не сработает.

— Да ну? — Склоняю голову, прижимаясь губами к её волосам и вдыхая их аромат. — Звучит как вызов.

— Это не вызов. Я просто... Я так многого о тебе не понимаю. Чего-то до сих пор не знаю. Если мы собираемся быть... вместе, мне нужно, чтобы ты был со мной честен. — Она замолкает, переводя взгляд на меня. — Во всем.

Я ухмыляюсь, склонив голову набок.

— Значит, вместе? Смелое заявление, Док. Что-то я не припомню, чтобы соглашался стать твоим парнем.

Женева не смеется. Даже не закатывает глаза. Вместо этого просто смотрит на меня — по-настоящему смотрит, — а её пальцы по-прежнему обхватывают моё предплечье, словно она боится потерять эту связь.

Веселье сползает с моего лица. Я сглатываю внезапно вставший в горле ком, перевожу взгляд на потолок и медленно выдыхаю.

— Женева...

— Призрак, пожалуйста. Я даже не знаю твоего настоящего имени. Разве ты не видишь, как мне тяжело?

Её слова повисают между нами — тяжелые и неизбежные. Я знал, что до этого дойдет. Женева из тех, кто будет рыть землю, пока не докопается до правды, как бы глубоко ту ни запрятали. Проблема в том, что чем глубже она копнет, тем больнее мне станет.

Она чуть шевелится.

— Тебе не обязательно рассказывать всё прямо сегодня. Но мне нужно знать, что однажды ты это сделаешь.

Медленно выдыхаю, наблюдая, как тусклый свет играет в прядях её волос.

— Думаешь, ты действительно этого хочешь, Док? Правду?

Она вскидывает на меня глаза.

— Да.

— Даже если после этого ты посмотришь на меня иначе?

— Сомневаюсь, что меня хоть что-то способно удивить, когда дело касается тебя.

Смеюсь, но в моем смехе нет ни капли веселья.

— Это потому, что ты всё ещё видишь во мне человека, который тебя защищает.

Она поднимает ко мне лицо.

— Я знаю, кто ты такой, Призрак. Я просто не понимаю почему.

— Некоторые люди просто такие, какие есть.

— Возможно. Но позволь мне самой об этом судить.

Женева не хочет видеть меня по частям. Ей нужен я целиком. Все мои острые грани. Все неприятные, уродливые истины. И я не знаю: восхищаться ею за это или ненавидеть за то, что заставляет вывернуть перед ней душу.

— Ладно. Будет тебе твоё «однажды», — бормочу я.

Женева изучает моё лицо, выискивая ложь. Судя по тому, что она видит, ответ её устраивает, и она расслабляется. На её губах появляется едва заметная улыбка.

— Не однажды... скоро.

Я поднимаю руку, убираю выбившуюся прядь ей за ухо и провожу пальцами по коже.

— Скоро.

Сегодня ночью Призрак идет по душу Доминика Картера.

И я иду вместе с ним.

— Расслабься, сладкая, — говорит Бенедетто, поглядывая на меня с водительского сиденья. — Призрак не станет лишать тебя веселья. Пока ты на работе, он просто проведёт разведку. Подготовка — залог успеха.

— Тебе ли не знать.

Он кивает.

— В точку. Ну так что, в предвкушении своего первого убийства?

Я округляю глаза и озираюсь по сторонам, словно в машине есть кто-то еще и может подслушать наш возмутительный разговор. И под «возмутительным» я имею в виду охренеть какой незаконный.

Я пялюсь на Бенедетто, крепче сжимая ремешок сумки.

— Господи, можно не говорить об этом вот так?

Он ухмыляется, ничуть не смутившись.

— А что? Вещи надо называть своими именами. Ты планируешь убить человека.

Выдыхаю, прижимая кончики пальцев к вискам.

— В твоих устах это звучит так, будто я выбираю новую пару туфель.

— Э-э. — Он склоняет голову набок, обдумывая мои слова. — Скорее, как набить первую татуировку. Больно, навсегда, и ты либо пожалеешь об этом, либо подсядешь.

Закатываю глаза.

— Отличная аналогия. Очень утешает.

Бенедетто тихо смеется и переводит взгляд на дорогу, выруливая в утреннем потоке машин. Я ерзаю на сиденье и скрещиваю руки на груди; живот сводит узлом.

Потому что в глубине души понимаю: он не так уж и неправ.

С прошлой ночи мысли не дают мне покоя. Я снова и снова думаю о самом моменте. О том, что почувствую. Что услышу. О том, выйду ли я из этого человеком, которым была раньше.

Я смотрю в окно, наблюдая, как за стеклом проносится город.

— Наверное, мне стоило бы больше переживать из-за того, что нас могут поймать. Но я могу думать только о том, что это со мной сделает.

Бенедетто хмыкает, включая поворотник.

— Это нормально.

Бросаю на него взгляд.

— Нормально?

— Для таких, как мы.

Он говорит это так буднично, словно я уже перешагнула какой-то невидимый порог. Словно я уже одна из них. Убийца.

Качаю головой.

— Я не такая, как вы.

— Пока нет.

— Я хочу справедливости. И только.

Бенедетто хмыкает.

— О, да? Для криминального психолога ты не слишком хороша в своей профессии, раз не видишь истинной сути происходящего.

— Что, черт возьми, это должно значить?

— Ты делаешь это не ради высшего блага, Док. Ты делаешь это для себя.

Я смотрю на него, когда пульс ускоряется.

— И это значит, что я ничем не лучше тех людей, что убили моих родителей?

Он качает головой.

— Нет, это делает тебя человеком.

Я снова отворачиваюсь к окну. Город снаружи продолжает кипеть в привычном ритме: гуляют люди, сигналят машины, жизнь идет своим чередом, словно мир не уходит у меня из-под ног.