Бенедетто говорит, что я человек, словно это оправдание. Или, того лучше, объяснение. Но если это правда, если желание чьей-то смерти — всего лишь часть человеческой натуры, то что это говорит обо всех тех людях, которых я изучала? О тех, кто пошел на поводу у своих порывов, кто позволил жажде мести, контроля или власти поглотить себя?

Я потратила всю свою карьеру, анализируя умы убийц, препарируя их мотивы, разгадывая причины, стоящие за их поступками. А теперь я вынуждена посмотреть в лицо собственным причинам.

Я хочу, чтобы Картер умер. Не только для того, чтобы он не смог причинить вред мне. Не только для того, чтобы он не навредил кому-то еще. Я хочу его смерти, потому что мне нужно, чтобы он поплатился за то, что совершил.

Руки начинают дрожать, и я сжимаю их в кулаки, чтобы это скрыть. Бросаю взгляд на Бенедетто. Он расслаблен, одна рука на руле, абсолютно невозмутим. Для него это проще простого. Неужели потому, что он делал это так часто, что стал невосприимчивым к последствиям убийств и насилия?

— Попасться — проблема только в том случае, если работаешь небрежно, — посмеивается Бенедетто, прерывая мои внутренние размышления. — А Призрак кто угодно, но только не небрежный, так что не переживай, милая.

Медленное, пугающее спокойствие опускается на меня. Мне стоило бы бояться сильнее. Стоило бы сомневаться в себе, прокручивать в голове каждую моральную дилемму, которую я когда-либо изучала, взвешивать все последствия.

Вместо этого я лишь киваю.

— Тогда, полагаю, мне не о чем волноваться.

Бенедетто ухмыляется, и в том, как он на меня смотрит, сквозит что-то почти похожее на гордость.

— Теперь ты начинаешь понимать.

Я смотрю в экран монитора, но слова сливаются воедино. Моргаю, трясу головой и пытаюсь снова. Бесполезно.

Постукиваю пальцами по столу, нога нервно подпрыгивает, мысли никак не желают упорядочиваться. Рабочая почта забита отчетами для анализа, делами на рассмотрение, но разум постоянно утягивает меня обратно, во вчерашнюю ночь.

Эбби.

Призрак.

Доминик Картер.

Я откидываюсь в кресле, прислонившись головой к подголовнику. Я знала, что сегодня будет тяжело, но не представляла, что сосредоточиться окажется абсолютно невозможно. Даже не уверена, зачем вообще притащилась на работу, кроме как ради того, чтобы меня не уволили, и чтобы создать иллюзию нормальности.

Закрываю отчет, который так и не смогла прочесть, и бросаю взгляд на часы. Едва перевалило за полдень. Призрак сейчас где-то там. Наблюдает за нашей целью.

Я сказала ему, что хочу быть там сегодня ночью. Сказала, что хочу сама нажать на курок. И я всё еще этого хочу. Но сейчас, сидя здесь, в окружении люминесцентных ламп и гудения казенных компьютеров, на меня давит реальность. Я годами изучала криминальное мышление, составляла схемы механизмов психопатии и контроля над импульсами, ставила диагнозы людям, обитающим в серой зоне между инстинктом и злом.

Но теперь я сама решила шагнуть в эту серую зону. Стереть грань между наблюдателем и участником. Эта мысль должна меня пугать. Возможно, крошечная часть меня и напугана. Но совсем не по тем причинам, по которым должна бы.

В углу экрана всплывает уведомление, пробиваясь сквозь пелену мыслей.

Новое письмо: детектив А. Харрис

Я выпрямляюсь в кресле и открываю его.

Женева,

Хочу узнать твоё мнение по одному делу. Детали с места преступления во вложении. Ни пальчиков, ни камер. Только тело, оставленное так, чтобы его нашли.

Разрез на горле слишком точный. Чистый. Не дилетант.

Убийца не торопился. Действовал без спешки. Скажи, что ты видишь.

Аллен

Кликаю по вложению. В тот миг, когда изображение загружается, у меня перехватывает дыхание.

Мужчина, лет сорока пяти, распластался на полу. Комната голая, пустая, если не считать натекшей под ним лужи крови. Горло перерезано чисто, рана нанесена с хирургической точностью. Ни следов борьбы, ни беспорядка.

Никакого безумия или безрассудства. Сработано профессионально.

Я тяжело сглатываю. Это был кто-то вроде Призрака? Или кто-то похуже? А может, они с преступником одинаковы, а я, блядь, просто слишком слепа, чтобы это увидеть? От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.

Убийства Призрака всегда имеют цель. По крайней мере, я так себя убеждаю. Мне нужно в это верить. Но что, если это всего лишь ложь? Что, если он ничем не отличается от остальных? Что, если он просто лучше умеет это скрывать?

Выдыхаю, потирая глаза. Нужно сосредоточиться. Проанализировать. Но мысли продолжают крутиться по спирали.

Эбби… Я видела, как Призрак вздрогнул, когда я произнесла ее имя. Как сжались его кулаки, словно он удерживал себя в руках на одной лишь силе воли. Как омертвел его голос, когда он велел мне закрыть тему.

Это не было игрой. Это была боль. И она была настоящей.

Что бы с ней ни случилось, это не просто причинило ему боль. Это сломало его. Раздробило на части так, что уже никогда не склеить.

Что происходит с разумом, когда он так раскалывается? Когда ломается под тяжестью чего-то настолько мучительного, что пути назад уже нет?

Начинаю кликать по папкам на компьютере; с каждым выбором сердце бьется всё быстрее. Здесь годы исследований, лекций, историй болезней, статей, судебно-медицинских экспертиз, интервью и поведенческих анализов, проведенных как мной, так и моими коллегами. Всё заархивировано, отсортировано и задокументировано.

Я открываю исследование по психопатии, вызванной травмой; глаза бегают по строчкам, словно я впервые в жизни вижу свет.

Симптомы психопатии, вызванной травмой:

Притупленные эмоциональные реакции

Отсутствие раскаяния

Склонность к насилию

Диссоциация от собственных действий

Импульсивность

Кусаю щеку изнутри, крепче сжимая мышку, и снова пробегаю взглядом по списку, на этот раз медленнее.

Притупленные эмоциональные реакции.

Мне не нужны исследования, чтобы подтвердить то, что я и так знаю: Призрак реагирует не так, как обычные люди. Страх, грусть, вина — ничто из этого не задевает его так, как должно. Его эмоции, когда они всё же пробиваются на поверхность, контролируемы и выверены, словно он достает их из какого-то далекого тайника, а не проживает в реальном времени. Даже его гнев — холодный. Не лесной пожар, а лавина. Мощная и сокрушительная.

Единственный раз, когда я видела, как он теряет контроль, — это в ту ночь, когда на меня напал Скиннер. Тогда Призрак был живым воплощением гнева.

Отсутствие раскаяния.

Я видела, как Призрак убивает без колебаний. Слушала, как он говорит об отнятии жизни, словно это не более чем мелкое неудобство. Цель оправдывает средства. Он не сожалеет о содеянном. А если и сожалеет, то это чувство запрятано так глубоко, что он и сам уже его не осознает.

Склонность к насилию.

От этого пункта меня едва не пробивает на смех. Он и есть насилие. Оно сочится из него, проникает в каждое движение, в каждый размеренный вдох, в каждое слово, произнесенное его ровным, невозмутимым тоном. Даже когда он неподвижен, он опасен. Как противопехотная мина, ожидающая малейшего нажатия.

Диссоциация от собственных действий.

Вспоминаю, как Призрак рассуждает об убийствах, как называет их необходимостью, словно это просто очередная задача, которую нужно выполнить. Как не зацикливается на них, не прокручивает в голове и не лишается из-за этого сна. Это не то, что с ним происходит; это то, что он делает. Выбор, который он делает без раздумий, потому что в его сознании альтернативы не существует.