Когда я отпустил руку Женевы, это едва, блядь, не убило меня.

Она этого не знает. Не знает, как тяжело было уйти. Делать вид, что я не умираю внутри с каждым сделанным шагом.

Я пробираюсь сквозь толпу гостей к назначенной точке. Мимо проплывает дюжина масок, оставляя за собой шлейф смеха, но я не прислушиваюсь. Мои глаза прикованы к Женеве. Как и всегда.

Со своей позиции возле балкона второго яруса я слежу за ее маршрутом: за тем, как она лавирует в толпе, держа в руке бокал с шампанским, с безупречной осанкой, глядя только вперед. Каждый ее шаг изящен, но целеустремлен.

Боже, какая же она, блядь, красивая.

Дело не только во внешности. А в том, как смело она шагает навстречу буре, с которой предпочла бы не сталкиваться.

Женева скрывается за бархатными портьерами, ограждающими балкон, и я меняю позицию. Мне нужен чистый обзор, и не только на нее, но и на Биссе. И на всех остальных, кто к ней приблизится.

Вычисляю трех вероятных противников еще до того, как они приходят в движение. Они не из персонала. Слишком напряжены. Слишком бдительны.

Один стоит у бара, изображая скуку. Второй — на краю танцпола с микронаушником в ухе. Третий делает вид, что любуется картинами на стене, но его взгляд то и дело сканирует лестницу.

Они не следят за Женевой.

Они ждут меня.

Ну, блядь, погнали.

Тот, что у стены, лезет за пазуху. Я оказываюсь рядом прежде, чем он успевает достать оружие. Резкий удар локтем в горло, залом запястья — и его пистолет со звоном падает на мрамор, а сам он валится следом. Нет времени его ловить. Пол отлично справится с этим за меня.

Когда поднимаю глаза, второй уже в движении: лавирует в толпе, тихо бормоча что-то в наушник. Он меняет позицию. Пытается перехватить меня до того, как я доберусь до лестницы.

Ничто не остановит меня на пути к Женеве.

Двигаюсь по периметру зала, обходя колонну сзади как раз в тот момент, когда он проходит мимо. Оказавшись на расстоянии удара, всаживаю нож ему под ребра — быстро и глубоко, одновременно зажимая ему рот свободной рукой. Тело дергается в моей хватке, дыхание обрывается, так и не превратившись в предупреждающий крик. Удерживаю его на ногах ровно столько, чтобы успеть затащить за бархатную перегородку.

Двое мертвы.

Как только парень у бара замечает, что я выныриваю из тени, он разворачивается и направляется к лестнице на балкон. Я держу окровавленный опущенным, скрывая от посторонних глаз.

Мужчина поворачивается ко мне только тогда, когда почти достигает верхней ступеньки; бархатная портьера всего в шаге от нас, скрывая от гостей в зале.

Затем он резко разворачивается.

Я ныряю под первый замах, нож со свистом проносится мимо моей щеки, и я с силой бью его плечом в живот. Мы впечатываемся в стену; звук удара тонет в музыке и гуле голосов внизу.

Он сильнее остальных. Обучен бою.

Наконец-то достойный противник.

Он снова делает выпад, на этот раз ниже; лезвие распарывает ткань моей рубашки. Ободренный почти удавшимся смертельным ударом, он повторяет попытку. Я перехватываю его запястье на замахе и выкручиваю, пока не слышу хруст кости. Его нож падает на пол.

Я точно всаживаю свой нож ему в бок, направляя лезвие вверх, а затем выдёргиваю его. Из него со свистом вырывается воздух, он отшатывается назад с широко распахнутыми глазами и разинутым ртом.

Перешагиваю через него и отодвигаю портьеру.

Женевы нет.

Оставленный ею бокал стоит на парапете, всё еще покрытый конденсатом; отпечаток ее пальцев на ножке едва начал таять.

Ни битого стекла. Ни следов борьбы. Абсолютно ничего.

— Блядь!

Прищурившись, осматриваю пространство. Должно быть что-то, чего я не замечаю. Биссе не стал бы подставляться перед полным залом гостей, спускаясь по лестнице с упирающейся Женевой.

Если только она сама не пошла добровольно…

На секунду я просто замираю, в ушах грохочет пульс. Она бы не стала. Она не безрассудна.

Только если дело не касается ее родителей.

Я меряю шагами балкон, сжав руки в кулаки, сканируя каждый угол, каждую складку портьер, каждый дюйм мрамора в поисках хоть чего-нибудь. Чего угодно.

Возле самого низа портьеры, там, где бархат касается пола, ворс примят слишком глубоко, чтобы это можно было проигнорировать. Частичный отпечаток обуви, под странным углом, будто кто-то отступил назад, перенеся на ногу весь вес.

Я иду по следу, скользя взглядом по полу балкона. Еще один отпечаток, на этот раз менее четкий, чуть дальше по краю. А затем еще один. Едва различимый, но он там есть. Цепочка неглубоких вмятин тянется к дальней стене, прямо под решетку из плюща и декоративной лепнины.

Женева не ушла отсюда сама.

Ее унесли.

Грудь стягивает; я пересекаю балкон, и каждый мой шаг вторит нарастающей панике. Дойдя до стены, провожу пальцами по лепнине, ища, пока не нащупываю тончайший зазор между панелями. И переключатель.

Щелк.

Из узкой щели вырывается струя прохладного, затхлого воздуха, когда потайная дверь со скрипом открывается. За ней скрывается старая, сохранившаяся со времён первых построек часть здания, затерянная за веками перестроек. И на планах этажа, которые я раздобыл раньше, её нет.

Дверь за мной закрывается, а я прокручиваю в голове последние десять минут в обратном порядке. Каждого нападавшего. Каждую позицию. Каждую, блядь, свою ошибку.

Этим людям приказали убрать меня, если получится. Или хотя бы задержать. В любом случае, Биссе успел бы уйти.

Потому что именно так и работает Планировщик. Просчитывает каждый возможный исход.

А я — человек, который всегда на три шага впереди, самопровозглашенный гений, — этого не предвидел.

Если из-за меня с Женевой что-то случится…

Коридор узкий, освещенный лишь мерцанием аварийных светильников, глубоко вмурованных в камень. Здесь прохладнее, а воздух пропитан густым запахом плесени.

Я двигаюсь быстро, стук моих ботинок о древние каменные плиты гулким эхом разносится вокруг, пока я спускаюсь в самые недра исторического здания. С каждым шагом стены сужаются. Ни окон. Ни запасных выходов. Только один путь вперед.

Женева была здесь. Ее несли. В воздухе висит ее парфюм — едва уловимый и исчезающий. Я представляю ее обмякшее тело, запрокинутую голову и приоткрытые губы. Биссе вырубил ее или накачал наркотиками?

Я хочу убить его.

М-е-е-е-д-л-е-н-н-о.

Коридор поворачивает налево. Затем направо. Впереди вырисовывается ржавая решетка. Прохожу сквозь нее, оказываюсь снаружи и не нахожу ничего.

Ни крови. Ни обрывков ткани. Ни тела.

И ни малейшей, блядь, подсказки, где она.

Выругавшись, со всей силы бью кулаком в стену. А потом еще раз, когда это не приносит облегчения и не гасит сжигающую меня ярость. Ярость, направленную на Биссе. И на самого себя.

В этот момент вибрирует мой одноразовый телефон. Я тут же достаю его.

Ни номера. Ни имени. Только сообщение.

Приноси бриллианты на кладбище Лафайет №1. Приходи один. У тебя час.

Биссе думает, что я в отчаянии.

И он прав.

Всё кажется тяжелым.

Руки и ноги. Веки. Мысли.

Такое чувство, будто я под водой, а течение постоянно меняется, пытаясь утащить меня в небытие. Холодный камень давит на спину и заднюю поверхность ног. С каждым вдохом легкие наполняются запахами сырой травы, ржавого железа и магнолий.

Аромат, который когда-то казался мне приторным и навязчивым, теперь висит в воздухе — знакомый и успокаивающий. В памяти всплывает воспоминание. Призрак. Свеча. Стихотворение.

Магнолий цвет прячет запах гнилья…

Я медленно открываю глаза.

Лунный свет пробивается сквозь туман надо мной, освещая всё вокруг настолько ярко, что я несколько раз моргаю. Над головой нет потолка. Только небо и россыпь звёзд.