— Я согласен на страх. Согласен на неуверенность. Я заберу каждый твой сломанный кусочек, если это значит, что ты останешься моей.

Одинокая слеза скатывается по щеке прежде, чем я успеваю ее остановить. Затем еще одна. Я не рыдаю. Просто разваливаюсь на части — тихо, мягко, как лепестки увядающего цветка.

Призрак не произносит ни слова. Он просто любит меня в этой тишине.

Он стирает слезы большим пальцем — медленно и благоговейно, словно каждая из них имеет значение. А затем без предупреждения подсовывает руки под меня: одну под колени, другую под спину.

Призрак прижимает меня к груди, бережно держа, будто я какая-то драгоценность. Будто он проделывал это в своих мыслях уже тысячу раз.

Я утыкаюсь лицом ему в плечо, пока он несет меня по коридору. Его тепло и запах успокаивают, останавливая слезы. Хотя душевная боль никуда не исчезла.

Спальня тускло освещена, одеяло откинуто, а простыни так и манят. Он опускает меня на кровать, встает на колени рядом и убирает волосы с моего лица.

— Я знаю, что ты любишь меня, Док.

Эти слова бьют точно в цель. В них нет ни высокомерия, ни самоуверенности. Просто правда — в той тихой, безжалостной манере, в которой только он умеет ее преподносить.

Я снова начинаю плакать. Не потому, что хочу это отрицать, а потому, что не могу.

— Тебе не обязательно произносить это, — шепчет он. — Мне просто нужно, чтобы ты знала: я это вижу. Я это чувствую. Каждый раз, когда ты смотришь на меня так, словно я достоин спасения. Словно я достоин любви.

Закрываю глаза, потому что я трусиха. Когда открываю их, он всё еще здесь. Всё так же стоит на коленях. Всё так же смотрит на меня, словно я — самое святое из всего, к чему он когда-либо прикасался.

— Ты пугаешь меня до чертиков, — шепчу я. — И не тем, что ты сделал. А тем, что заставляешь меня чувствовать.

— Хорошо. Значит, мы квиты. — Он наклоняется, его губы касаются моего лба — мягкие, теплые и абсолютно сокрушительные. — Ты должна знать моё имя… на тот случай, когда произнесёшь слова, которые я хочу услышать. Потому что ты признаешься, Женева. Однажды…

Это то же слово, которое я когда-то попросила его произнести, когда речь шла о его прошлом. Теперь он возвращает его мне, но в его устах оно звучит иначе. Это не требование, каким было моё. Даже не вопрос.

Для Призрака слово «однажды» не выражает сомнение. Оно выражает надежду. На будущее со мной.

Я прикусываю губу, сдерживая любые звуки, боясь разрушить этот момент. Это не брошенные вскользь слова. Это признание, погребенное под годами молчания, вложенное мне в руки, как заряженное оружие, которое, как он верит, я против него не поверну.

Раскрывая свое настоящее имя, Призрак заявляет, что доверяет мне. Потому что после всего случившегося он всё еще здесь. Всё еще выбирает меня.

Никаких секретов.

Никаких псевдонимов.

Только правда.

И я знаю, чего ему это стоит.

Он наклоняется ближе, и его голос звучит почти неслышно:

— Лиам. Лиам Сент-Джеймс.

Обычные слоги. Простое имя. Человеческое. Казалось бы, оно не должно ничего менять. Но меняет.

Призрак — тот, кого боится весь мир.

Лиам — тот, кем он становится, когда смотрит на меня вот так.

Он наблюдает за мной, всё его тело напряжено. Он ждёт, что я отвергну его? Или приму? Почему он держится так, словно мой следующий вдох способен либо спасти его, либо уничтожить?

Сила любви — единственное, что способно сломать такого мужчина, как он. Не пули. Не кровь. Только я, шепчущая его имя.

Я медленно вдыхаю, словно впитывая его имя грудью. Всей своей душой.

— Лиам.

Рука поднимается инстинктивно, пальцы зарываются в волосы на его затылке. Он закрывает глаза, словно это прикосновение адресовано той версии него, которая существует только со мной.

Лиам. Мой Лиам.

Он больше ничего не говорит. Просто тянется к краю моей футболки и медленно поднимает ее, давая мне все шансы отстраниться.

Я позволяю ему раздевать меня, вещь за вещью; его движения неторопливы. Тишина между нами наполняется звуками моего дыхания, тихим шорохом ткани и глухим гулом эмоций, которые я отказываюсь называть вслух.

В этом нет ничего сексуального. Но я чувствую, как он жаждет меня. Это кроется в том, как его руки задерживаются на моей коже на долю секунды дольше положенного. В том, как сжимаются его челюсти, когда пальцы скользят по изгибу плеча или линии талии. В том, как его глаза впиваются в меня, загораясь всё ярче с каждой секундой.

Он раздевает меня до белья и жестом просит скользнуть под одеяло. Я так и делаю. И когда простыни обволакивают меня — теплые, мягкие и надежные, — я чувствую, как в груди снова начинает щемить.

Призрак подходит к комоду.

На секунду мне кажется, что он пошел за оружием или хочет отвлечься, но он поворачивается, держа что-то в руках. Плюшевого слона.

Он возвращается ко мне и как-то неловко его протягивает. Не произносит ни слова. Просто ждет. И именно это ломает меня окончательно.

Не то, что его подарили мне родители.

И не сам жест.

А ожидание.

Словно Призрак предлагает мне еще один кусочек самого себя.

Я не хочу причинять ему боль. Только не после того, как отказалась произнести слова, которые, как он прекрасно знает, уже живут в моем сердце.

Поэтому я протягиваю руку и беру игрушку. Плюшевый слон мягкий от времени, ткань слегка свалялась. Я прижимаю его к груди, опуская взгляд, чтобы не смотреть на Призрака, пока он раздевается.

Провожу кончиками пальцев по округлости живота слона, по каждой его короткой лапе и, наконец, по хвосту. На крупе животного виднеется небольшое пятно. Тусклое, но оно там есть.

Подняв игрушку к свету лампы, я моргаю, разглядывая неровный контур, выцветший от времени.

Это кровь.

Сначала я хмурюсь, не понимая, в чём дело. Затем воспоминание, скрывавшееся за пятном крови, внезапно оживает, и мне снова семь лет. Я изнываю от жары в Уганде. Цепляюсь за этого слона в импровизированном медицинском лагере, где работала мама.

Кто-то приближается.

Слышится хруст веток и волочащиеся шаги, а затем он врывается в палатку, зажимая живот руками. Кровь хлещет сквозь его пальцы, как вода из разбитой чаши.

Мама не кричит. Она вообще никогда не кричит.

Ее голос становится резким:

— Несите аптечку. Живо.

Медсестры бросаются врассыпную. Словно по волшебству появляются носилки. Руки отца ложатся мне на плечи — мягко, но твердо.

— Милая, пойдем со мной. Тебе не нужно на это смотреть.

Но я не хочу уходить. Я хочу остаться с мамой. Хочу увидеть, как она его починит. Как и всех остальных.

Я киваю, делая вид, что послушалась. Но когда папа отворачивается, чтобы помочь, я ускользаю, забираюсь за коробки и вжимаюсь спиной в брезентовую стену, подтянув колени под платье. Слон крепко зажат в моих руках, его мех влажный от жары и пота на ладонях.

Раненый мужчина стонет, и мама говорит с ним на его языке. К сожалению, я могу разобрать лишь пару слов. Я подглядываю в щель между ящиками и вижу, как она стоит перед ним на коленях, прижимая что-то к ране. Края ее рукавов уже пропитались красным.

Мужчина смотрит в мою сторону. Я задерживаю дыхание и замираю, как будто от этого стану меньше. Его глаза остекленели и широко раскрыты. Он смотрит прямо сквозь ящики, словно знает, что я там.

Голос мамы остается спокойным. Она говорит что-то медсестре, что-то про марлю и физраствор. Ее руки двигаются быстро и уверенно, даже когда кровь продолжает идти.

Я думаю, что он умрет. Но потом мама наклоняется близко, что-то ему говорит, и он перестает сопротивляться. Паника в его глазах исчезает. И постепенно кровь тоже останавливается.

— Давление держится, — говорит мама, переходя на английский. — Ставьте капельницу. Он наш.

Они продолжают с ним работать. Бинтуют торс. Приклеивают пластырем трубки к руке. Его глаза закрываются, и мама, наконец, встает, потирая лоб тыльной стороной запястья. Она выглядит уставшей, но как-то непонятно для меня. Не сонной. А просто… измотанной.