Я впиваюсь ногтями ему в спину, царапая кожу сквозь рубашку, желая прижать его ещё ближе, глубже, желая, чтобы он чувствовал ту же боль, что и я. Ту, что я чувствовала, когда думала, что потеряла его.

— Я никогда не прощу тебя за то, что ты чуть не умер, — говорю я, даже когда мои ноги обвиваются вокруг его талии.

— Я всё ещё умираю, — тяжело дышит он, двигая бёдрами навстречу мне, член напряжён и упирается в брюки. — Каждую грёбаную секунду, пока я не внутри тебя, я умираю.

Наша одежда летит на пол. Его тело всё ещё восстанавливается, но там, где нужно, силы ему хватает. В каждом его движении, в том, как он держит меня, чувствуется желание заставить меня прожить каждую секунду, которую мы потеряли, каждое слово, которое так и не сказали.

Мы сплетаемся в клубок из тел и ярости, стонов и судорожных вдохов, царапающих ногтей и отчаянных поцелуев. Он приспускает брюки ровно настолько, чтобы освободиться, руки дрожат от нетерпения, и вот он уже рядом — твёрдый и горячий, скользит по мне, позволяя почувствовать, насколько близок к потере контроля. Воздух с шумом вырывается из его груди, когда он обхватывает меня за бёдра и прижимается ко мне.

Он вбивается в меня, заполняя меня одним долгим, жестоким толчком, который вышибает воздух из моих легких.

— Призрак, — выдыхаю я, и голос срывается, а вместе с ним будто разрывается сердце.

— Я здесь, — тяжело дышит он мне в ухо, двигаясь резко и задавая беспощадный ритм. — Я, блядь, здесь.

Его зубы царапают мое горло, пальцы оставляют синяки на бедрах, и я принимаю всё, потому что хочу этого. Потому что мне это нужно. Потому что каждый толчок, каждый звук, каждый вдох между нами говорит то единственное, что ни один из нас не может произнести вслух.

Я думала, что потеряла тебя.

Я отвечаю ему всем телом, отчаянно, дико, отвечая на его ярость своей. За моей спиной стена, а он повсюду вокруг, заполняет собой всё пространство, подчиняет, ломает меня именно так, как мне хочется.

И когда меня накрывает оргазм — когда я кончаю, дрожа, плача, разлетаясь на куски в его руках, — он следует за мной с гортанным проклятием, погружаясь так глубоко, как только может, удерживая меня так, словно способен сплавить нас воедино и растянуть этот момент навечно.

Прямо сейчас существует только это. Ненависть. Любовь. То, как мы разрываем друг друга на части только для того, чтобы снова почувствовать себя целыми.

Я всё ещё внутри неё.

Пульс Женевы бьётся у моих губ, прижатых к её шее, горячий и частый, как мой. Её кожа влажная, грудь вздымается и опускается подо мной, и я клянусь, что чувствую, как её сердце стучит в такт моему.

Ни один из нас не говорит. Ни один не двигается. Я не хочу. Потому что стоит мне пошевелиться, и этот момент закончится. А я ещё не готов к этому.

Её руки у меня в волосах, дрожат, удерживают меня так, словно она боится, что я снова исчезну, стоит ей отпустить. Возможно, я тоже боюсь.

Вдыхаю ее запах. Пот, соленые слезы и тот неповторимый аромат, который, как я думал, мне больше не доведется почувствовать на вкус.

— Женева. — Мой голос звучит хрипло, сорванный после всего пережитого. — Посмотри на меня.

Она не смотрит.

Ее взгляд устремлен в потолок — стеклянный, расфокусированный. Словно встретившись со мной глазами, она окончательно сломается. Словно взглянув на меня, ей придется осознать то, что мы только что сделали. То, что мы едва не потеряли.

Я слегка смещаю вес, чтобы не наваливаться на нее всем телом, и провожу ладонью по ее щеке, смахивая слезу большим пальцем.

— Детка. — Теперь мой голос звучит тише, вкрадчиво. Почти умоляюще. — Посмотри на меня.

Ее нижняя губа дрожит, но она по-прежнему не смотрит на меня.

Прижимаюсь лбом к ее лбу; она закрывает глаза, и наше дыхание смешивается. Я держусь близко, так близко, чтобы ей негде было от меня спрятаться.

— Пожалуйста, Женева. Не надо. Я здесь, — произношу совсем тихо, так тихо, что становится больно. — Я больше никогда тебя не оставлю.

Она судорожно вдыхает. Очередная слеза скатывается по щеке. И наконец-то — наконец-то — ее глаза встречаются с моими.

То, что я вижу в них, уничтожает меня. Вся боль, которую она не может отпустить. Весь страх. Вся любовь, которую она слишком сильно злится, чтобы признать.

Я обхватываю её лицо ладонями, большим пальцем провожу по линии челюсти и клянусь, что это ощущается так, будто я прикасаюсь к ней впервые в жизни.

— Умница, — бормочу я; грудь ноет от отчаянной потребности в том, чтобы она мне поверила. — Вот так. Просто смотри на меня. На нас. Мы вместе.

Её дыхание дрожит, сбивается, словно она тонет в буре, которую мы создали вместе. Но теперь она не отводит взгляда, и это разрывает меня изнутри: опустошение, огонь, отчаянная потребность, пылающая в её глазах.

Я не двигаюсь. Не решаюсь. Лишь медленно поглаживаю ее щеку в надежде, что если буду достаточно нежен, то смогу исцелить рану, которую сам же и вскрыл.

— Я вижу тебя, — шепчу надломленным голосом. — Вижу тебя целиком. И я никуда не уйду.

Ее губы приоткрываются, но она молчит. Слезы говорят за нее. Они катятся одна за другой, а я ловлю их большими пальцами, губами — как только могу.

— Я тебя ненавижу, — выдыхает она, но в ее словах нет яда. Только разбитое сердце.

Киваю, по-прежнему прижимаясь к ее лбу и успокаивая нас обоих.

— Я бы тоже себя ненавидел.

— Я не могу потерять тебя.

— Не потеряешь.

Касаюсь ее губ своими — на этот раз мягче. Никакой ярости. Никакого наказания. Только обещание.

— Призрак мёртв. — Слова звучат твердо, но внутри меня колотит от всего того, кем я был и кем больше не являюсь. — Я похоронил его, чтобы получить это. Чтобы получить тебя.

Её глаза блестят, расширенные и потерянные, словно она пытается найти Призрака. Но от него ничего не осталось.

— Теперь есть только я. Только Лиам. Если ты примешь его.

Женева вглядывается в моё лицо, словно пытается разглядеть мужчину под маской, которую я слишком долго носил. Мужчину, который едва не погиб, пытаясь вернуться к ней.

Её дрожащая рука медленно поднимается и ложится мне на щеку. Я едва сдерживаю вздох облегчения. Женева проводит большим пальцем по моему шраму — тому самому, который она когда-то очерчивала в темноте, когда мы еще притворялись, будто можем всё это контролировать.

И я задерживаю дыхание в ожидании ответа.

— Мне не нужен Призрак, — шепчет она, не сводя с меня глаз; ее пальцы по-прежнему лежат на моем шраме. — Мне нужен ты. Кем бы ты ни был. И что бы от тебя ни осталось.

Грудь сжимается до боли, перекрывая кислород, потому что она произносит это искренне. Каждое слово. Ей нужен лишь я. Без всяких условий. Без требований.

Лиам Сент-Джеймс.

Поворачиваюсь лицом к ее ладони, целую в самый центр и закрываю глаза, впервые ощутив настоящий покой с тех пор, как всё началось.

— Я твой. Всегда был. И всегда буду.

Она целует меня. Сначала мягко, робко, словно проверяя мои слова на правдивость. Но я отвечаю жестче, глубже, пока она не растворяется во мне, пока между нами не остается вообще никаких преград.

Женева обвивает меня ногами, притягивая ближе, и я снова начинаю двигаться, отключив мысли. Мои руки блуждают по ее телу, заново изучая каждый изгиб, каждый шрам, каждый дюйм, до которого я мог больше никогда не дотронуться. Вбиваюсь в нее, упиваясь ее прерывистыми вздохами и тем, как ногти впиваются мне в спину.

— Лиам, — выдыхает она.

То, как она произносит моё настоящее имя, лишает меня контроля.

Я толкаюсь глубже, задавая безжалостный темп, пока нас обоих не начинает трясти, пока в воздухе между нами не остается ничего, кроме рваных вздохов и прошептанных обещаний. Мои губы находят ее горло, подбородок, рот — я целую ее так, словно это последнее, что я делаю в жизни, словно могу стереть тот ад, через который мы прошли.