Потому что ждать означало бы гадать, не ускользнула ли я у него из рук. Ждать означало бы представлять меня одну, сломленную и ненавидящую его за то, что он сделал. И он скорее разорвал бы себя на части, лишь бы снова встать передо мной, чем рискнул бы этим.

Ему нужно было увидеть меня. Вдохнуть мой запах. Убедиться, что я по-прежнему принадлежу ему.

— Охренеть, — выдыхает Сара, отступая в сторону, пока Бенедетто тащит Призрака к дивану.

— Сядь ты уже, пока я тебя не уронил, — бормочет Бенедетто. Его тёмный взгляд скользит ко мне. — Пациент из него хреновый.

Призрак обессиленно опускается на диван, грудь вздымается короткими, рваными вдохами. Он запрокидывает голову и ненадолго закрывает глаза, и усталость проступает в каждой черте его лица. Даже на грани смерти он чертовски красив.

— Женева…

Моё имя звучит как тысяча извинений, заключённых в одном-единственном слове.

Я уже бегу к нему. Не помню, как пересекла комнату. Колени ударяются о пол перед ним, а мои ладони уже на его лице, на шее, везде, где только могу прикоснуться, везде, где могу убедиться, что он настоящий. Кожа у него влажная и холодная от пота, но тёплая. Под кончиками моих пальцев пульс едва заметно трепещет, слабый, но ровный.

— Сукин сын, — шепчу я, и слёзы катятся по щекам, на этот раз от облегчения и ярости, так тесно переплетённых, что я не могу их разделить. — Гребаный ублюдок. Как ты мог…

— Я здесь. — Он поднимает дрожащие руки и обхватывает мои запястья. Хватка слабая, но всё ещё достаточно крепкая, чтобы заставить меня замереть. — Я вернулся.

Бенедетто прочищает горло.

— Я увидел достаточно. Почему бы нам не оставить их на минуту, а? — Он кивает Саре и указывает головой на дверь. — Пошли. Оставим Дока наедине с ее планами по убийству. После того, что он пережил, я не сомневаюсь, что он выкарабкается.

Сара мешкает, оглядываясь на меня, словно боится, что я развалюсь на части в ту же секунду, как она уйдет. Но Бенедетто уже мягко направляет ее к выходу.

— Ты уверен… — начинает она, но он прерывает ее тихим смешком.

— Поверь мне. Если бы она хотела его смерти, я бы уже смывал кровь.

Дверь за ними закрывается со щелчком.

Призрак поднимает на меня взгляд, тяжело дыша. Лицо бледное, но взгляд всё такой же яростный.

— Скажи всё, что должна сказать, прежде чем я тебя трахну.

Господи, у меня до сих пор дрожат руки, сердце колотится. Я больше не хочу просто ударить его. Я хочу его трахнуть. И это проблема.

— Держись от меня подальше. — Я резко поднимаюсь на ноги и смотрю на него сверху вниз. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал.

Грудь Призрака тяжело вздымается, словно он держится на одной силе воли, его глаза прикованы к моим — яркие, безумные.

— Повтори. Скажи, что ненавидишь меня. Скажи, что хочешь моей смерти. Выплесни всё. Потому что, когда я прикоснусь к тебе, ты больше не сможешь говорить.

Я смотрю на него в упор.

— Не смей, блядь, ко мне прикасаться. Я не собираюсь прощать тебе это дерьмо.

Призрак с трудом втягивает воздух, словно один лишь взгляд на меня причиняет ему такую же боль, как и исцеление.

— Ты простишь меня. Даже если мне придётся трахать тебя до тех пор, пока ты не перестанешь злиться.

Он принимает сидячее положение и упирается руками в колени, пальцы сжимаются, будто он проверяет оставшиеся силы. Дыхание все еще дается ему с трудом, но я слышу, как оно выравнивается, словно Призрак заставляет свое тело снова подчиниться его контролю.

Он смещает вес, твердо упираясь ботинками в пол. Когда Призрак поднимается, это происходит медленно и плавно, словно гравитация ему больше не указ. Дюйм за дюймом он расправляется во весь рост, возвращая себе высоту, пространство, силу. Его кожа бледная, но в глазах пылает такой жар, что он способен меня обжечь.

Я смотрю, как вздымается его грудь от вдоха, который заставляет дрожать всё его тело, словно даже просто стоять на ногах ему стоит огромных усилий. И когда он наконец выпрямляется во весь рост, в нём не остаётся ни тени сомнения. Только решимость.

Он делает шаг.

И ещё один.

Каждый следующий шаг увереннее предыдущего. Словно желание обладать мной возвращает его к жизни. Словно нужда во мне сильнее токсина, который едва его не убил.

Моё желание к нему разгорается всё сильнее, но вместе с ним во мне пылает и всё остальное: боль, ярость, облегчение, которые не дают мне покоя с той самой секунды, как он вошёл в эту дверь.

— Тебе нужно отдыхать, а не расхаживать тут, — говорю я, но он делает ещё один шаг. — Серьёзно, сядь. Ты сошел с ума.

— Из-за любви к тебе.

Я подавляю желание отступить. Выказать перед ним свою слабость. Когда он оказывается прямо передо мной, я приподнимаю подбородок и смотрю на него снизу вверх.

— Я сказала: не смей, блядь, ко мне прикасаться.

Призрак не отводит глаз, словно видит насквозь ту ложь, которую я пытаюсь внушить ему. И самой себе.

Его голос становится ещё тише, превращаясь в хриплый шёпот, который царапает мне сердце.

— Я тебе не верю. Не верю, что ты не изнываешь по мне так же, как я по тебе.

— Думаешь, это всё исправляет? — огрызаюсь я. — Думаешь, ты можешь почти умереть, лгать мне, сломать меня — и я просто позволю тебе прикоснуться ко мне?

Губы Призрака криво изгибаются в подобии улыбки.

— Нет, — говорит он. — Но я всё равно к тебе прикоснусь.

И он делает это. Он запускает пальцы мне в волосы, притягивая мои губы к своим, и поцелуй выходит жестоким. В нём есть наказание. Отчаяние. Он вгрызается в остатки моей решимости, разрывая их на части, пока не остаётся одна лишь правда.

Я так сильно его ненавижу.

Но люблю ещё сильнее.

Я резко толкаю его, и он отступает на шаг, тяжело дыша, воздух вырывается со свистом не только из-за яда, который чуть его не убил. Его взгляд прожигает меня насквозь, одновременно голодный и полный боли.

Он не колеблется. Ему совершенно плевать, что я его оттолкнула, что мой взгляд способен резать стекло. Он лишь выпрямляется, грудь тяжело и часто вздымается, словно ему физически больно оставаться без меня.

И он снова идёт ко мне.

Сначала медленно. Словно хочет, чтобы я видела, как он приближается. Словно хочет, чтобы я поняла: от этого не убежать. От него не убежать.

Я прижимаюсь спиной к стене, словно она может меня спасти. Не может.

Призрак сокращает последние сантиметры между нами. Его взгляд пылает безумием, челюсть напряжена, а самообладание висит на волоске. Он резко поднимает руку, обхватывает меня за челюсть, большим пальцем проводит по щеке, запрокидывая мне голову. Не сильно. Не жестоко. Ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь всё контролирует.

А затем прижимает меня к стене, нависая надо мной всем телом. Его губы снова обрушиваются на мои, на этот раз ещё яростнее. В этом поцелуе смешалось всё: зубы, языки и грязные обещания, которые он не произносит вслух, но я чувствую в каждом жадном движении его губ по моим. Никакой нежности. Только любовь, слишком огромная, чтобы её сдержать, и слишком опасная, чтобы дать ей имя.

Я резко отрываюсь от его губ и снова пытаюсь оттолкнуть его.

— Я тебя ненавижу.

— Ты, блядь, меня ненавидишь? — рычит он мне в губы, горячо и хрипло дыша. — Тогда ненавидь меня, пока я внутри тебя. Ненавидь меня, пока я не заставлю тебя кончить так сильно, что ты забудешь, почему злилась.

— Иди в задницу, — шиплю я, но это звучит как мольба.

— С удовольствием. Ненавидь меня. Только не переставай ко мне прикасаться.

Я резко втягиваю воздух, но звук тонет в его поцелуе, пока его руки скользят по мне, грубо, жадно, повсюду одновременно. Он обхватывает меня за ягодицы и поднимает. Его тело дрожит от усилия, но это его не останавливает. Его желание сильнее слабости.

— Ты моя, — хрипит он, дыхание дрожит у моего горла, когда он спускается губами по шее, прикусывая достаточно больно, чтобы оставить след. — Позже можешь кричать на меня. Завтра можешь меня ненавидеть. Но сегодня ночью? Я напомню тебе, кому, блядь, ты принадлежишь.