Чертовски красиво.

Я продолжаю двигать пальцами, медленно и дразняще, выжимая из нее каждую последнюю судорогу. Она подергивается, задыхаясь, но я не даю ей времени на передышку. Не могу. Только не тогда, когда она все еще дрожит, тяжело дышит и цепляется за меня так, будто никогда не хочет отпускать.

Вытаскиваю пальцы, мазнув ими по клитору только ради того, чтобы услышать ее резкий вдох. Затем рывком притягиваю ее бедра к себе. Ее ноги инстинктивно раздвигаются, и я стону от открывшегося вида. Она раскраснелась и все еще истекает соками от оргазма, который я только что ей подарил.

Мой контроль висит на волоске. На тонкой, блядь, истертой ниточке.

Хватаю влажную ластовицу ее трусиков и разрываю их; треск рвущейся ткани эхом разносится по складу. Затем запихиваю их себе в карман.

Правило четвертое: никогда не оставляй улик.

Она наклоняется, тянет вниз ширинку, стягивает мои джинсы дрожащими руками. Я позволяю ей. Позволяю почувствовать, каким чертовски твердым она меня сделала. Позволяю обхватить меня пальцами, провести один раз, второй, а затем перехватываю ее запястье и заламываю ей руку за спину.

Она судорожно вздыхает, выгибаясь мне навстречу, и я наклоняюсь, прижимаясь губами к ее уху.

— Я не собираюсь кончать тебе в руку, — хриплю я. — Хочешь меня? Тогда, блядь, прими.

Толкаюсь в нее, погружаясь одним глубоким рывком. Она вскрикивает, ногти впиваются в мою кожу. Блядь, она такая узкая, такая горячая, ее тело сжимается вокруг меня так, словно она была создана для этого.

Для меня.

Опираюсь одной рукой о ящик рядом с ней, а другой впиваюсь в ее бедро так сильно, что останутся синяки.

— Ты справишься, — рычу я, отстраняясь лишь для того, чтобы снова со всей силы войти в нее. — Я знаю, что справишься.

Ее ноги обвиваются вокруг моей талии, фиксируя меня, притягивая ближе.

— Не надо… — выдыхает она, и ее глаза пылают. — Не сдерживайся.

Хватаю ее за затылок и впиваюсь в губы, проглатывая каждый издаваемый ею звук, пока начинаю трахать ее так, как мне это нужно.

Жестко.

Грубо.

Дико.

Она стонет мне в рот, ногти полосуют спину, ее тело подстраивается под мой ритм, встречая каждый толчок. Ящик скрипит под нами, звук бьющейся плоти наполняет пустой склад, смешиваясь с рваными вдохами и похотливыми, ломаными стонами, срывающимися с ее губ.

Опускаю руку между нами, пальцы находят ее клитор, очерчивая точные круги, от которых она содрогается.

— Кончи для меня еще раз, — требую я в ее губы, мои толчки становятся хаотичными. — Лучше бы под этой распухшей киской натекла лужа, когда я закончу.

Ее тело сжимается вокруг меня, стон срывается во что-то отчаянное и безумное, когда она срывается в пропасть. Я рычу, чувствуя, как она пульсирует вокруг члена, ее удовольствие затягивает меня на дно, утаскивая в бездну вместе с ней. Зарываюсь лицом ей в шею, все мое тело каменеет, когда я отпускаю контроль, изливаясь в нее с низким стоном.

На мгновение я слышу только наше дыхание. Мира за пределами этого склада не существует. Нет ничего, кроме нее.

Женева целует мою челюсть — мягко и лениво.

— Что ж, — выдыхает она слабым голосом. — Это один из способов отпраздновать убийство.

Смеюсь, скользя пальцами вниз по ее бедру, а затем крепко его сжимаю.

— Осторожнее, Док. Если продолжишь говорить такое дерьмо, я могу сделать это традицией.

Отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на нее; мои пальцы очерчивают свежие синяки, которые я оставил у нее на горле. Она не вздрагивает. Она ухмыляется.

И в этот момент я понимаю, что она не напугана тем, что мы только что сделали. Ей это понравилось.

И ради этого стоит убивать.

Город еще не спит, когда мы проскальзываем в здание, но звуки кажутся приглушенными, далекими. Призрак идет первым, крепко сжимая мою руку, пока мы поднимаемся по черной лестнице. Всегда осторожен. Всегда двигается так, словно за нами охотятся.

Может, так оно и есть.

Поездку я почти не запомнила — только то, как тело дрожало от изнеможения, и это саднящее, ноющее чувство под кожей. Адреналин отступил, оставив после себя непонятную тяжесть.

В квартире темно, но здесь безопасно и всё знакомо. Как и сам Призрак.

Крови на руках больше нет, но я до сих пор ее чувствую. Под ногтями. Как она въедается в кожу. Точно так же мысли проникают мне в душу.

Картера больше нет.

Я убила его.

Он мертв, как и мои родители.

Я осознаю, что дрожу, только когда Призрак стягивает с меня платье. Его прикосновения осторожны. В этом нет холодной логики, только нежность.

Он расстегивает бюстгальтер, задевая кожу костяшками пальцев, а затем опускается на колени, чтобы стянуть платье с бедер и ног. Я молча переступаю через ткань. Он поднимается, не отрывая от меня взгляда, и ведет в душ.

Вода горячая, почти кипяток, но мне это нужно. Запрокидываю голову, позволяя ей выжечь всё, что не хочу чувствовать. Свет в квартире выключен, но ванную слабо освещает тусклое золотистое свечение уличного фонаря за окном. Призрак молчит, ничего не требует. Просто смотрит.

Он всегда на меня смотрит.

Затем берет мочалку и начинает медленно меня мыть. С шумом выдыхаю, тело обмякает под его руками. Он действует с нетипичной для него нежностью. Без спешки и напора. Но самое главное — он ни разу не спросил, каково мне сейчас.

Вряд ли я смогла бы ответить.

Призрак методичен: он смывает с моей кожи грязь, остатки крови и саму эту ночь. Мягко проводит тканью по рукам, животу и бедрам, давая мне личное пространство, но в то же время не позволяя забыть о своем присутствии.

Когда я наконец встречаюсь с ним взглядом, он смотрит так, словно готов поймать меня, если я сорвусь. Но я не сорвусь. Я, блядь, не позволю себе этого.

Вода успевает остыть, прежде чем один из нас шевелится. И даже тогда именно Призрак закрывает кран. Он берет полотенце, укутывает мои плечи и только потом вытирается сам. Стою и смотрю на него; тело налилось свинцом, в измотанном мозгу роится куча мыслей, но ни одной связной.

Призрак не произносит ни слова. Просто берет меня за руку и ведет в спальню. Простыни холодят кожу. Я забираюсь в постель, и тело наконец-то накрывает всей тяжестью того, что я совершила.

Того, кем я стала.

Я должна чувствовать себя иначе, какой-то изменившейся. Может, так и есть. Просто я еще не поняла, как именно.

Призрак ложится рядом, матрас прогибается под его весом. Пока внутри меня бушует буря эмоций, от него исходит покой. Инстинктивно придвигаюсь ближе и утыкаюсь щекой ему в грудь.

Его руки тут же обвивают меня.

Он медленно и уверенно проводит ладонью по моей спине; ее шершавость успокаивает меня каким-то непостижимым образом. Он не выпускает меня из объятий. Ровный стук его сердца отдается в ухе, тело горячее и твердое.

— Ты такая тихая, — бормочет он после долгого молчания.

— Просто думаю.

Призрак зарывается рукой мне в волосы, перебирая пальцами влажные пряди.

— О чем?

Не знаю, как это объяснить. Оцепенение и пожар внутри. Удовлетворение и пустоту. Осознание того, что я сделала нечто необратимое, и тот факт, что я ни о чем не жалею.

Вместо этого спрашиваю:

— Ты помнишь свое первое убийство?

Он медлит долю секунды, а затем снова гладит меня по волосам.

— Да.

— Каково это было?

Он медленно выдыхает.

— Как будто я, наконец, всё контролирую.

Закрываю глаза; его слова глубоко врезаются мне в грудь. Потому что я понимаю. Слишком хорошо.

Он прижимает меня к себе еще ближе, еще крепче, словно знает, как сильно мне это сейчас нужно. Так и есть. Слегка приподнимаю голову и касаюсь губами его ключицы. Простое прикосновение. Молчаливая благодарность.

— Я не чувствую вины, — шепчу я.

— И хорошо.