Она выходит из палатки, наверное, чтобы вымыть руки или найти папу. Остальные тянутся за ней. Мужчина не один, но на него больше никто не обращает внимания.

Я выползаю из-за ящиков, стараясь не издать ни звука. Слон болтается на одной руке, задевая лапой мою голую икру. Я медленно подхожу к койке. Мужчина кажется спящим, но я понимаю, что это не так. Его веки подрагивают. Дыхание слишком идеальное.

Я останавливаюсь у края койки.

— Мне жаль, что Вам больно, — шепчу я.

Его глаза приоткрываются, совсем чуть-чуть. Уголок рта приподнимается, словно он хочет улыбнуться, но ему слишком больно. Он молчит.

Я прижимаю слона крепче.

— Моя мама Вам поможет. Она очень хорошо чинит людей.

Он медленно кивает один раз.

Я протягиваю руку и кладу слона на койку рядом с его плечом.

— Можете подержать его немного, если хотите. Он смелый. И мягкий. Я заберу его, когда Вы совсем поправитесь.

Мужчина не шевелится, но переводит взгляд на игрушку.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — говорю я, радуясь, что знаю, как сказать это на его языке.

Мужчина едва заметно шевелится и медленно выдыхает.

— Ты напоминаешь мне мою дочь.

Я улыбаюсь.

— У Вас есть дочка?

— Была, — бормочет он. — Она тоже была смелой. Маленькой. Доброй.

Я киваю, не зная, что ответить. Смотрю на свои пальцы, всё еще немного липкие от манго, которое я ела раньше, и сжимаю их крепче.

— Она работала на шахтах, — говорит он так тихо, что мне приходится наклониться, чтобы расслышать. — Ей там было не место. Но они отправили ее туда. Туда, где… забыли о ней.

Я не до конца понимаю, что он имеет в виду, но от грусти в его голосе у меня щемит в груди. Я пододвигаю слона поближе к нему.

— Она любила животных?

Он издает надломленный смешок.

— Она любила сказки. В своих сказках она сделала бы тебя героем.

— Я не герой.

— Ты отдала своего слона, — шепчет он, и его веки снова смыкаются. — Для меня ты — герой.

Воспоминание начинает бледнеть, его края размываются, и когда я моргаю, тепло Уганды исчезает. Брезентовая палатка растворяется. Запах пыли и дезинфицирующего средства испаряется.

Игрушка по-прежнему прижата к моей груди. Годы потрепали ее, но вес остался прежним.

Я рассеянно провожу большим пальцем по животу, машинально очерчивая выцветшее пятно. То же самое проделываю с маленьким хвостиком, как вдруг нащупываю торчащую нитку возле задней лапы. Слегка дергаю за нее, ожидая, что она оторвется, но она не поддается.

Нахмурившись, я подношу слона поближе к свету. То, что я приняла за разошедшийся шов, оказывается… стежками. Небрежными, но сделанными намеренно. И черными. А не серыми, как остальная часть игрушки.

Хирургическая нить.

Я медленно поворачиваю слона в руках, снова проводя пальцами по шву. Стежки не бросаются в глаза, если не присматриваться. Но они там есть.

Смотрю на Призрака. Он молча сидит рядом и наблюдает. Всегда наблюдает.

— Что там, Док?

— Не уверена.

Я кладу мягкую игрушку на колени головой вниз и изучаю шов. Сделано непрофессионально. Расстояние между стежками неровное, натяжение разное. Тот, кто зашивал, не пытался сделать аккуратно — лишь достаточно незаметно, чтобы не привлекать внимание.

— Не помню, чтобы это здесь было, — бормочу я. — Нить хирургическая. Может, я порвала слона в детстве и отдала маме? У нее были такие нитки, но… у нее был и навык. Ее стежки были бы аккуратными и ровными.

Но я не помню, чтобы когда-либо его рвала. Ни разу. Вообще никогда.

— Я бы заметила дырку, — тихо говорю я. — Если бы она тогда там была. Я годами обнимала эту игрушку каждую ночь. Спала с ней. Везде таскала с собой. Единственный раз, когда мы с ней разлучились — это когда я отдала ее одному из маминых пациентов, потому что думала, что он умрет. К сожалению, так и вышло.

Призрак подается вперед, опираясь предплечьями о бедра.

— Думаешь, это он распорол игрушку?

— Не знаю. Не знаю, зачем бы ему это понадобилось. В этом нет смысла. Разве что…

Бросаю взгляд на Призрака. Он смотрит на меня с тем же непроницаемым лицом, с каким обычно продумывает очередной план.

Его взгляд опускается на слона у меня на коленях, затем снова возвращается к моим глазам. Без единого слова он берет нож с тумбочки. И протягивает его мне рукоятью вперед. Его пальцы касаются моих, когда я забираю оружие.

Я смотрю на слона, пульс учащается. Ткань мягкая, истончившаяся за годы от того, что ее слишком сильно сжимали, плакали в нее, перевозили с континента на континент.

Прижимаю кончик лезвия ко шву, прямо под грубой черной ниткой, и делаю надрез. Нить поддается с тихим щелчком, петелька за петелькой. Я продолжаю, пока ткань не расходится настолько, чтобы внутрь пролезли пальцы.

То, что лежит внутри, холодное. Твердое. С острыми краями.

Цепляюсь за край прорехи и раздвигаю ее шире. Что-то блестит на свету. Запускаю руку внутрь и вытаскиваю предмет.

Неограненный, неотшлифованный бриллиант.

Моя рука начинает дрожать. Я снова запускаю её внутрь и нахожу ещё один. И ещё один. И ещё один. Всего пять, завёрнутых в пожелтевший кусок марли, потемневшей от времени.

Прошел двадцать один год, если быть точной.

Я смотрю на них, а мысли одна за другой лихорадочно проносятся в голове, все одновременно.

— Это те самые пропавшие бриллианты.

Я держу в руках то, ради чего Стэнтон убил моих родителей.

И всё это время они были у меня.

Призрак подается вперед, не сводя глаз с камней, поблескивающих на моей открытой ладони.

— Думаешь, твои родители знали?

Медленно качаю головой; тяжесть этой правды бьет по мне сильнее, чем я ожидала.

— Нет. Если бы знали, они бы отдали их… чтобы защитить меня.

Призрак коротко кивает, словно и так это знал. Словно просто хотел, чтобы я произнесла это вслух.

Опускаю взгляд на камни в своей руке.

— Думаешь, этот человек — мамин пациент — был контрабандистом? И пострадал в процессе?

Призрак пожимает плечами.

— Смотря как посмотреть.

Я закрываю глаза и пытаюсь вызвать в памяти тот момент, четкий и размытый одновременно. Голос мужчины. То, как он истекал кровью. То, как мама прониклась состраданием, увидев его, но не смогла скрыть растерянность, на мгновение мелькнувшую на ее лице. В детстве я думала, это из-за его ран.

А не из-за его рук.

— У него были грубые ладони, — бормочу я, открывая глаза. — В шрамах. Мозоли на пальцах и ладонях. Но глубокие, не от сельскохозяйственных инструментов. Как будто он работал с камнем.

Призрак склоняет голову набок.

— Вдавленные следы на коже?

— Да. Как от отбойного молотка или дробления камней. — Я тоже склоняю голову. — Ты уже такое видел?

— В местах принудительных работ. У них у всех одинаковые руки. Волдыри на одних и тех же местах. Как почерк. — Его тон мрачнеет. — И такие глубокие мозоли появляются только тогда, когда у тебя нет перчаток. Или выбора.

Обхватываю себя за живот, борясь с подступившей тошнотой.

— Мама говорила что-то о шахтах, где добывают кровавые алмазы. Она знала, что они поблизости. Но думала, мы достаточно далеко, чтобы избежать опасности.

Призрак с шумом выдыхает.

— Она ошибалась.

Киваю, сердце гулко стучит.

— Тот человек не просто пострадал. Он сбежал. Скорее всего, от людей Стэнтона.

— И спрятал бриллианты в твоей игрушке, — заканчивает Призрак, — потому что знал: они найдут его быстрее, чем он успеет поправиться.

— Он сказал мне, что его дочь работала на шахтах перед смертью. — Сглатываю, во рту пересохло. — Ему больше незачем было жить, и он понимал, что не выкарабкается. Может, он посчитал эти бриллианты платой за мамину доброту.

Призрак снова замолкает, но его рука находит мою, обхватывая пальцы, всё еще сжимающие завернутые в марлю камни.

— Стэнтон, должно быть, понял, что они пропали, — шепчу я. — Отследил их до того района. До моих родителей. И до меня.