Усмехнувшись, он заканчивает тасовать карты и начинает раздавать, вскинув взгляд на меня.

— Ну что, доктор, посмотрим, на что ты способна.

— Готов снова пережить вчерашний разгром? — спрашиваю со смехом. — Валяй.

Сегодня Бенедетто будет играть осторожнее, прекрасно понимая, что я за ним наблюдаю. Но мне всё равно.

Бросаю свои фишки, встречая его взгляд.

— Расскажи мне кое-что.

Он смотрит на меня с подозрением.

— Смотря что.

— От чего это зависит?

— От того, не собираешься ли ты подвергнуть меня психоанализу.

Прижимаю руку к груди, изображая притворное возмущение.

— Разве я бы так поступила?

— Да.

Справедливо.

Слегка подаюсь вперед.

— Ладно, никаких сеансов терапии. Просто один вопрос.

Бенедетто ругается по-итальянски, а затем произносит:

— Началось.

— Ты мой единственный источник информации о Призраке. Не упрямься.

Выражение его лица не меняется.

— Может, тебе стоило навести справки до того, как ты с ним трахнулась, Док.

Фыркаю.

— Ауч. И ты не прав. Я провела тщательное расследование, но это сложно сделать, когда в базах данных пусто.

Он тихо смеется, но больше ничего не добавляет.

Хмурюсь от внезапно пришедшей в голову мысли.

— Знаешь, почему кто-то может не числиться в правительственных базах данных?

Как убийцы моих родителей, например.

Он поднимает стакан, делает медленный глоток и ухмыляется поверх ободка.

— Ты пытаешься выиграть партию или начать допрос?

Постукиваю картами по столу.

— Ты увиливаешь от ответа.

Бенедетто с минуту изучает меня, прежде чем наконец поставить стакан.

— Причин много, но самое вероятное — тот, кого ты ищешь, международный наемник.

Откидываюсь на спинку дивана, в голове проносятся варианты и связи, о которых я раньше даже не задумывалась. Международный наемник.

Это меняет дело.

Правительство, организация или даже отдельный влиятельный человек могли бы сделать так, чтобы эти профессиональные убийцы исчезли на бумаге, словно их никогда не существовало. Это дало бы им полную свободу действий. Возможность бесследно устранять людей.

Как моих родителей.

Я медленно выдыхаю и откладываю карты, берясь за виски. Делаю приличный глоток, но это не останавливает ход мыслей. Теперь они несутся слишком быстро, множась с каждой секундой.

Если смерти моих родителей были организованы кем-то, у кого есть доступ к наемникам, значит, их убийство — не просто преступление. Это профессиональная казнь. Из тех, что не оставляют оборванных нитей, криминалистических следов и простых ответов.

Но почему именно они?

Мои родители не были политиками, гендиректорами или какими-то важными целями. Они были гуманитарными работниками. Людьми, посвятившими жизнь помощи, восстановлению общин, разорванных войной, болезнями и голодом. Они работали в самых опасных уголках мира. Не ради власти или наживы, а потому что верили, что могут что-то изменить.

С трудом сглатываю, пульс грохочет в ушах. Мысль о том, что моих родителей могли воспринимать как угрозу, абсурдна. Они не были замешаны ни в чем криминальном или коррумпированном. Не были информаторами или революционерами.

Но… что, если их работа столкнула их с кем-то, кто наживался на чужих страданиях? Что, если они знали или видели то, чего не должны были? Среди правительств, корпораций и полевых командиров хватает влиятельных людей, которые не захотели бы, чтобы мои родители путались у них под ногами.

Крепче сжимаю стакан с виски, пальцы обхватывают гладкое стекло; Бенедетто наблюдает за мной. Знаю, он замечает, как изменилось мое лицо, как я едва держу себя в руках.

— Полагаю, эта твоя маленькая теория только что стала куда интереснее, — ровным тоном произносит он.

Смотрю на него, раздумывая, сколько стоит рассказать. Но Бенедетто — акула. Он уже почуял кровь в воде.

— Гипотетически, — осторожно говорю я, — если бы кому-то понадобился наемник для работы, как бы он стал его нанимать?

Бенедетто склоняет голову, явно заинтригованный сменой темы.

— Смотря какая работа. Некоторые контракты идут через организации, некоторые — через «решал» вроде Телфорда. — Он покачивает янтарную жидкость в стакане, прежде чем сделать медленный глоток. — Но если кому-то нужен лучший? Призрак, который может проскользнуть в страну и выбраться из нее, не оставив ни следа?

Киваю, с трудом сглатывая.

— Тогда они должны знать нужных людей, — продолжает он. — Не каждый может купить себе призрака, Док. Для доступа к такому убийце нужны связи. На правительственном уровне. Либо кто-то, у кого достаточно денег и влияния, чтобы действовать в обход всех этих уровней. — Он выгибает бровь. — Почему ты спрашиваешь?

Отвечаю не сразу, постукивая пальцами по краю бокала. Если то, что говорит Бенедетто — правда, значит, тот, кто желал смерти моим родителям, почти неприкасаем.

Меня захлестывает чувство поражения. Залпом выпиваю содержимое бокала, отчаянно нуждаясь в том оцепенении, которое алкоголь так и не даст. Это не какой-то «глухарь», ждущий своего часа. Не появится пропавший свидетель с важной деталью, не всплывет внезапно давно забытая улика, которая распутает всё дело.

А значит, тот, кто организовал их смерть, никогда не понесет наказания.

Тяжесть этого осознания оседает глубоко в костях, выжигая меня изнутри. Как бороться с врагом, до которого не дотянуться? Как отомстить тому, кто настолько могущественен, что способен стереть собственные отпечатки из истории?

Никак.

Бенедетто наблюдает за мной с легким интересом, явно ожидая ответа. Я выдавливаю усмешку, наполняю бокал и без колебаний опрокидываю его в себя. Виски обжигает, но это ничто по сравнению с болью, которая сейчас разрывает сердце. Я подвела родителей еще до того, как начала.

Мэлоун снова наполняет мой бокал. Затем внимательно смотрит, как я делаю глоток — теперь медленнее, пока алкоголь разносится по венам.

— Ты в порядке, Док?

Издаю смешок.

— Что, жалеешь меня?

Его губы дергаются, но он не отрицает.

И это даже забавно. Бенедетто. Мужчина, который, несомненно, без малейших угрызений совести отнимал жизни, сейчас смотрит на меня как на раненое животное и не совсем понимает, что делать: то ли утешить, то ли избавить от мучений.

— Не веди себя странно, — бормочу я, взбалтывая содержимое стакана. — Я справлюсь.

— Знаю, — просто отвечает он.

— Тогда давай доиграем раздачу. — Беру свои карты. Фигуры и цифры не расплываются, но не могу отрицать: всё стало слегка мутным, что заставляет меня щуриться, чтобы сфокусировать взгляд. — Твой ход.

Мы продолжаем играть раздачу за раздачей, выпивая и смеясь до тех пор, пока кривая улыбка не прилипает к моему лицу намертво. А язык не начинает заплетаться.

— Ну, погнали, — произношу я.

Бенедетто ухмыляется, бросив взгляд на мой стакан.

— Уверена, что еще можешь считать, Док?

Щурюсь, поднимая палец.

— Да будет тебе известно, я высокообразованная женщина. Я умею считать. Мне просто... — делаю паузу, моргая, глядя на свои карты, — нужна секундочка.

Бенедетто тихо смеется, качая головой.

— Ладно, посмотрим, что у тебя там.

С театральным шиком хлопаю картами по столу, раскладывая их так, словно только что раскрыла секрет лекарства от рака.

— Бум, сучка.

Бенедетто выгибает бровь.

— Это двойка и семерка.

Я хмурюсь.

— Что ж, какое разочарование.

— Да уж, для тебя. — Он выкладывает свои карты — три короля.

Пялюсь на карты, затем на него.

— Мне кажется, всё подстроено.

— Подстроено? — Он фыркает. — Это всё потому, что ты пьяна.

— Возможно, — бормочу я, сползая обратно на диван.

Бенедетто сгребает свой выигрыш в стопку, наблюдая за мной с легким весельем.

— Сдаешься?

Я фыркаю и выпрямляюсь.

— Ни за что. — Тянусь за бокалом, делаю еще один глоток, затем указываю на него пальцем. — Тебе это доставляет удовольствие?