— Пошла вон! — Зло огрызнулся он.

И в этот момент я ногой подтянула кресло.

— Садись. — Процедила сквозь зубы, понимая, что целиком я не смогу поднять взрослого парня, но я постаралась.

Когда кресло оказалось рядом, Элайджа резко выбросил руки, упираясь в подлокотники и втянул сам себя на кресло. За год у него прекрасно стали работать мышцы груди, спины, рук.

— Если ты когда-нибудь примешь наконец-таки тот факт, что тебя никто никогда не обижал — тебе жить станет намного легче. И прекрати лицемерить, рассуждая, будто бы ты не любили. Как минимум двумя людьми ты любим безгранично.

Элайджа скосил на меня взгляд и дёрнул подбородком, становясь невозможно похожим на Альваро.

— Ты знаешь, что такое детская любовь? Она безрассудна, беспощадна, иррациональна. Но она настолько чиста и неподдельна, что глупо рассуждать, будто бы ты здесь никому не нужен. Ты нужен хотя бы Катарине с Дариной.

Альваро.

Когда Арина ушла к себе в спальню, мы с Иолантой остались вдвоём. Она проследила за моим взглядом и покачала головой.

— Глупость совершаем, Альваро. Глупость совершаем.

— Вы же утром, кричали о том, что её надо сжечь на костре?

Иоланта сняла очки и оттёрла с ладоней следы немагической материи. Тряпка тут же пожухла, стала похожа на высохший листок вяза.

— Я не говорила с ней, не пила чай и я не слышала её голос. Она выглядит как моя дочь. Я её когда-то чувствую как свою дочь. Она рассуждает о таких вещах, о которых бы Айра тоже заговорила бы, если бы у неё хватило на это смелости. Я частично, как будто бы какой-то капелькой души, понимаю, что это моя дочь. Мы делаем хуже, Альваро. У нас ничего не выйдет. Мы не откроем портал в другой мир. Ты всё красиво расписал мне на бумагах, да только ты понимаешь, что не бывает таких простых уравнений?

Мне становилось некомфортно. Единственный союзник, которого я видел в этой ситуации — это была моя тёща. Но и она решила испортить мне весь план.

— У нас не получится. Ты же тоже её чувствуешь как свою?

— Но это не она. — Развёл я руки в стороны. — Это не она, как вы этого понять не можете? Это другой человек, из другого мира. Возможно, да, с вами она не разговаривает теми оборотами, которые применяет ко мне. Возможно, да, вы не видите и не слышите это в полной мере, потому что вы редко виделись со своей дочерью. Но я-то не редко виделся со своей женой.

— В ней есть капля моей дочери. В ней есть капля твоей жены.

Мне становилось плохо от этих разговоров. Так договоримся, так вообще выяснится, что ничего нам не надо делать.

И словно накаркал.

Иоланта шагнула ко мне и положила ладонь на плечо.

— Альваро, оставь её. — И голос у самой дрогнул.

— Вы понимаете, что вы своему ребёнку приговор подписываете?

— Да только неизвестно: удастся ли нам спасти ребёнка моего или нет. А так хотя бы крупица моего ребёнка будет рядом. Ты понимаешь, что если у нас не получится, мы потеряем и эту девочку, которая носит в глубине души кроху Айры? Ты понимаешь это?

— Мы так и так потеряем Айру, потому что эта девочка не сможет прожить долго в нашем мире.

Иоланта сделала шаг назад, смежила веки и растёрла виски нервными, сведёнными пальцами.

— Напои её драконьей кровью.

Я задохнулся.

— Альваро, напои её драконьей кровью. Подари ей дракона и может быть, тогда мы будем чувствовать Айру сильнее. Может быть, тогда растворится эта грань между ними двумя. Вообще, почему ты не можешь предположить себе такой вариант, что Айра слабеет из-за того, что находится в теле человека? Возможно, если бы это тело было драконом, Айра никуда бы не ушла.

— Это бред. — Произнёс я, почти затаив дыхание и вскинул подбородок повыше.

— Нет, Альваро, это один из вариантов сохранить хотя бы эту девочку с крупицей души моей дочери. Она любит детей. Она любит твоих детей, как своих. Это уже достаточный вариант.

— Вы понимаете, что вы своему ребёнку подписываете…

— Моему ребёнку подписал приговор ты! — Резко рявкнула на меня Иоланта и посмотрела почти вертикальным зрачком. — Ты это... Ты сделал это.

От этого в груди защемило, заболело, потянуло. Потому что нет ничего дерьмовее, чем чувство вины. И оно многократно растёт в момент, когда тебя в него тыкают.

— Я уже знаю, что нам не спасти её. Но и потерять хоть что-то от моей дочери я тоже не согласна. Напои её драконьей кровью!

— Где я вам найду обернувшегося дракона?

— Не лукавь. — Иоланта с трудом сдержала слёзы в глазах. — У тебя есть один обернувшийся дракон. Господин Герберт с радостью отольёт тебе не одну и не две кварты крови.

— Это исключено. — медленно произнёс я.

— Сам обернись! Сам напои своей кровью! — Зло произнесла Иоланта, делая шаг ко мне и ударяя со всей силы в грудь кулаком.

Я бы не удивился, если бы она зажала там стилет.

— Порталы… Ты понимаешь, что этого никто не делал!

— Если никто не делал, это не говорит, что у нас не получится. — Протараторил я, устав от этого спора, устав от этого диалога и в принципе устав. — Мы будем рисковать. Я верну Айру ценой своей жизни, ценой чужих жизней.

У Иоланты задрожали губы.

— Не вернёшь — сам убьёшься, её приговоришь. Дети останутся сиротами на попечении у твоего старшего сына, который насквозь пропитан ненавистью к тебе. Не спасёшь, Альваро. А я так понимаю, мне никто не отдаст Дарину с Катариной, если с тобой или с этой девочкой что-то произойдёт.

Иоланта резко потянулась и скинула с себя алхимический фартук.

— Разберись с лестницей. Я не могу столько крутиться по ступеням. — Шепнула она и развернувшись, пошла к выходу.

Я остался сидеть в лаборатории.

Я себя сожру, если хотя бы не попробую вернуть Айру. Я себя прям здесь и сожру. А дракон мой сойдёт с ума, когда поймёт, что ничего не откликается, когда с каждым прожитым днём в ней будет становиться всё меньше моей жены, моей истинной.

Я не выходил из лаборатории порядка семи дней. Нет, я поднимался на жилой этаж, общался с девочками. Катарина, сидя у меня на коленях, тихо шептала:

— И тут морщинка. И вот тут, пап. Ещё вот тут.

И только после дочерних рук, глядя в зеркало, понимал, как я сильно постарел.

Семь дней мы провели в состоянии того, что даже на сон когда-то не прерывались. Но помимо всего этого какие-то шепотки начались в Шантильи.

Элайджа… Он что-то снова задумал и периодически дёргал Иоланту. Сейчас дело было не в этом. Я отдавал себе отчёт, что так можно до нового прихода драконьего Бога сидеть.

А необходимо было делать.

На восьмой день, сменив камзол на парадный, я стоял на пороге спальни дочерей и объяснял.

— Мне надо будет уехать ненадолго на юг.

Арина стояла в проёме между прихожей и гардеробом.

— Обещайте, что будете слушаться маму и не проказничать.

Девчонки всё пообещали. А потом я посмотрел на Арину.

— Куда тебя черти несут? — Зло спросила она, заходя вглубь гардеробной и складывая руки на груди.

— У меня есть дела. Но вот тебе мой наказ.

Она посмотрела на меня таким взглядом, что я сразу понял: язык надо засунуть в одно место и желательно не отсвечивать. В её взгляде было столько презрения, столько недовольства, что на целого дракона хватило.

Она глубоко вздохнула и потёрла переносицу.

— Я слушаю твой наказ. — Сквозь себя выдавила Арина.

И я продолжил:

— Иоланту кормить, а то она может заиграться и не выйдет из лаборатории. Ни с кем, ни о чём не разговаривать по поводу того, чем мы заняты. И, пожалуйста, не давай спуску Элайдже. Он что-то задумал. Я чувствую.

А в глазах у Арины мелькнул очень хищный блеск. Что-то мне подсказывало, что не один Элайджа что-то задумал.

— Я тебя услышала. Как долго ты будешь отсутствовать?

— Надеюсь, к вечеру вернусь. — Быстро выдал я.

И Арина, склонив голову к плечу, заметила:

— А вообще, куда это ты собрался?