Меня аж всего затрясло, потому что я понимал, что Элайджи сейчас расплачивается за самонадеянность, за жадность. Драконий Бог такого не любил. Драконий Бог за такое наказывал.

— Хватит угрожать. Думаешь, не знаю, что ты от меня морду воротишь? “Ах, не ребёнок истинной, не ребёнок истинной”. Так что теперь мне, со свету исчезнуть, чтоб только твоё чувство прекрасного не оскорблять?

И было в словах Элайджа столько нерастраченной желчи, что я вздохнул, присел на корточки возле него.

— Ребёнок истинной! Ты наследник и будущий глава рода, когда я закончу свой путь и вернусь к драконьему Богу. Вместо того, чтобы вести себя достойно, вместо того, чтобы быть надёжной опорой мне сейчас и будущей семье, ты ведёшь себя хуже, чем Дарина с Катариной. Они девочки, но и то прекрасно понимают, что они на многое не имеют прав. А ты вот такой у меня идеальный, с самомнением до небес, считаешь, что даже мироздание можешь нагнуть. А ничего, что оно нагнуло тебя?

— Замолчи. — Холодно произнёс Элайджи, стараясь вытереть рукавом камзола подбородок.

— А не замолчу. Я нажрался и накушался твоих истерик, твоей злости, твоей неоправданной жестокости. Мне стоило давно завести этот разговор. Но нет, сначала ты был не в себе, потом мне казалось, что ты переживаешь большую личную драму. А в итоге все вылилось в то, что ты просто невоспитанный, избалованный мальчишка. Ничего мужественного в тебе нет.

— А в тебе мужества много? В тебе мужества много, да? Очень хорошо быть мужиком, приводя в дом свою любовницу. Очень хорошо быть мужиком, сплавляя жену. Мне с тебя надо было брать пример?

Я схватил его за шиворот и тряхнул, как следует.

— Да, с меня. Потому что если бы ты смотрел дальше, то ты бы прекрасно понимал, что я ничего позорного не сделал. Приведи себя в порядок и прекрати устраивать никому не нужные эксперименты.

— Я хочу уехать.

— Нет, ты не уедешь. Двери Шантильи закрыты. — Зло произнёс я, отступая от сына и толкая в его сторону коляску.

— Я хочу уехать. Я не собираюсь с тобой жить в одном доме.

— Пока я плачу за все — ты будешь делать то, что я скажу. Сказал прыгать — прыгнешь. — выплюнув это, я развернулся и двинулся к дверям.

— Ответь хотя бы на одно письмо бабушки. Ты прекрасно знаешь, что она может принять меня. Даже такого бракованного, неудобного и неправильного. Но тебе надо, чтобы я посмешищем был возле твоих ног. — Донеслось мне злое в спину.

Я покачал головой, цокнул языком.

— Ты не можешь все время меня держать возле себя. Отпусти, я исчезну, и ты не будешь знать никаких проблем.

Я тяжело вздохнул и посмотрел искоса на сына, а потом задал логичный вопрос:

— А с каких это пор у нас отношения с бабушкой устаканились, а Элайджи?

Альваро.

Элайджа дёрнул челюстью и посмотрел на меня волком.

— А у меня никогда с бабушкой отношения не портились. Это только тебе было важно, чтобы я рос с тобой. А если бы ты отдал меня ей, никто бы не пострадал. Айра бы не терпела мой несносный нрав. Девочки бы не родились в состоянии того, что у них есть старший, немного неправильный брат. Все было бы хорошо. Но нет, тебе важно было доказать свою правоту, что ты сам сможешь воспитать ребёнка. Воспитал? Нравлюсь?

Элайджи бросил на меня взгляд холодных, равнодушных глаз.

Я покачал головой.

— Если бы я тебя отдал бабушке, ты бы все равно высказывал мне претензии. На этот раз из-за того, что, оказалось, я тебя не любил. Тут как ни поступи — я везде плохой. Я уже привык. Не переживай. Но то, что ты продолжаешь гробить свою жизнь, не делает тебя героем. Скорее посмешищем. Вместо того чтобы закидываться непроверенными зельями и ставить на себе ритуалы из старых запрещённых школ, ты бы хоть раз вдумался, за что тебя наказывают? За самомнение. За то, что ты всех считаешь ниже себя. Настоящий глава рода не может так рассуждать.

— Тогда ты не глава рода. — Холодно бросил Элайджа и дёрнул на себя коляску. Она скрипнула колёсами, неправильно встав, а в следующий момент сын, опершись о руки, начал подтягиваться на сиденье.

— Ещё хоть раз попробуешь что-нибудь с собой сделать, я упеку тебя в лечебницу для душевнобольных.

Выйдя из оранжереи, мне навстречу дёрнулась перепуганная Беатрис.

— Элайджи не пускать в лабораторию, в подвал, никуда, где он может дотянуться до алхимических пробирок и тигля.

— Альваро, сколько может это продолжаться? Ты же понимаешь, что мы и так слишком сильно перегибаем палку?

— Столько, сколько мне это нужно будет. Смотри за девочками. Элайджа вроде бы не грудничок, чтобы его везде ограничивать, но тем не менее лаборатория и подвалы — ему туда хода нет.

Я тяжело вздохнул и двинулся по лестнице вверх до спальни Эсмины.

Она стояла, развернувшись к окну лицом, и у неё подрагивали плечи. Я медленно прошёл, плюхнулся в кресло и вытянул ноги, желая хоть мгновение перекурить.

Но и здесь меня ждала засада.

— Ты понимаешь, что он это делает специально?

— Да. А ещё я понимаю, что ты позволяешь себе излишне много. Ты здесь не для того, чтобы служить подушкой для слез моего сына.

— Альваро, я ничего плохого не хотела.

— Что он сделал? — Сузив глаза, спросил я.

Эсмина побледнела. Я склонил голову к плечу, намекая на то, что хоть одно слово лжи, и я это все равно пойму, все равно это почувствую.

— Он хотел откатить своё проклятие назад.

— Его не прокляли.

— Но я же вижу…

Я зажал пальцами глаза и тяжело вздохнул.

— Одна ведьма видела проклятие. Храмовник считал, что все изменится, когда Элайджа поймёт, за что его наказал драконий Бог. — Я тяжело вздохнул. — Ты видишь не то. Давай будем объективными. Ты видишь не то. Скорее всего, это что-то связанное с его даром, что-то запечатанное. Поэтому для тебя это воспринимается как проклятие.

Но Эсмина покачала головой, и я продолжил.

— Так что он хотел сделать?

— Он хотел откатить действие проклятия обратно. Поэтому сварил зелье на огне из магических кристаллов.

Я щёлкнул пальцами.

— Однако! На какую широкую ногу живёт у меня сын! Магические кристаллы в пламени обжигает! Отлично! Просто шикарно! Вандализм в высшей степени. Чтобы кристалл, да бросить в пламя? Это надо обладать, ну, воистину каким-то неординарным складом ума!

— Я пыталась его отговорить, поскольку я ничего не могу сделать, я не могу никак даже на него повлиять. Я пыталась его отговорить. Я знала, что так оно все и закончится. — Эсмина тяжело вздохнула и положила ладони на живот.

Я цокнул языком.

— И не надо здесь сейчас злиться и бросать на меня косые взгляды. Если бы, может быть, ты не был так жесток со своим сыном, он бы все воспринимал логично. А так он считает, что ты для него главный враг, потому что ничего не делаешь с его проклятием.

— Потому что он не проклят! — Зло закончил я. — Если вы продолжите перетирать эту тему, заставляя ещё всех остальных поверить в несуществующее проклятие, то мне придётся как-то повлиять на. Это все. — Произнёс сквозь зубы.

Я отдавал себе отчёт, что сейчас разбираться со всем этим у меня не хватает даже мозгов. С одной стороны — у меня была жена, которая мне как бы не жена. С другой стороны — у меня были заговоры. С третьей стороны — многоуважаемая любимая тёща. А с четвёртой стороны — ребёнок с запертым даром. Все складывалось один под одно, и я не представлял, как среди всего этого мне маневрировать.

Я тяжело выдохнул, опёрся ладонями о подлокотники и произнёс:

— Не лезь туда, куда тебя не просят. Мне кажется, от тебя не так многое требовалось — быть со мной, постоянно сопровождать. Я, знаешь ли, не рассчитывал на то, что одна ведьма начнёт влезать в мою семью.

— Но тем не менее я здесь. — С какой-то даже чванливой гордостью заметила Эсмина.

И в этот момент у меня сорвало тормоза.

— Ты здесь только потому, что это было нужно мне. И давай поговорим начистоту. Мы в запертом поместье. Двери Шантильи не откроются, пока я этого не захочу. Так что здесь не перед кем дуть губы.