Зря он про дочерей.

Очень, очень зря он про дочерей. Потому что если бы не девочки — меня бы здесь по факту ничего не держало, и я бы не цеплялась сведёнными от судороги пальцами за это средневековье. Я бы не пыталась обезопасить свою жизнь, если бы не девочки.

У меня затряслись губы.

— А ты о дочерях подумал, когда выставил нас за порог?

— Прекрати! — Резко рявкнул Альваро, вставая с кресла.

Я заметила, как у него успели поменяться зрачки на вертикальные — это выглядело ужасающе и жутко. Настолько, что показалось, как будто бы я в душу зверя заглянула. И зверь этот, обозлившись, рыкнул.

Альваро тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу от подбородка до лба и зачесал назад волосы. Южный диалект отличался звонкостью звуков, и Альваро на нём ругался так, что если бы я понимала, о чём речь, назвала бы его сапожником.

Выматерившись на родном языке, он развернулся и направил в сторону меня палец.

— Пока ты здесь играешь в шутки, тратишь моё терпение, возможно, где-то в другом месте умирает моя настоящая жена. Если я узнаю, что ты к этому делу руку приложила — я тебя с этого света сживу. Я лучше буду дважды вдовцом, тем самым мужиком, про которого поползут слухи в обществе о том, что он всех жён на тот свет спроваживает, чем я оставлю безнаказанным поступок, который отнял у меня мою супругу.

Выйдя из спальни, Альваро громко хлопнул дверью, а я попыталась перевернуться на спину. Но тело было настолько затёкшее, настолько слабое, что казалось не моим. В этом я тоже видела какой-то подвох. Чудилось, будто бы сейчас меня предавало всё: начиная от магии, которую я не чувствовала, и заканчивая банальной физиологией.

Перевернувшись на спину, я зажмурила глаза от яркого света магического освещения под потолком. Мне казалось, оно кружилось, мельтешило. От этого тошнота накатывала раз за разом, раз за разом. А ещё отчаянно сильно хотелось в туалет — мочевой просто давил на все остальные органы.

Выдохнув, я откинула одеяло. Мороз тут же куснул меня за влажную кожу. Я бросила косой взгляд на огонь в камине — он должен был греть, но тепла я не чувствовала. Я цеплялась в изголовье кровати, чтобы встать. Ноги дрожали, мышцы казались ватными. Если бы я опустила деревянный столбик, то, мне кажется, упала бы. Я стала тыкаться по правой стороне спальни, ища вход в ванную комнату. Узкая дверь, отделанная барельефом — никогда бы не догадалась, если бы не надавила случайно.

Оказавшись внутри, я передёрнула плечами, потому что показалось, что здесь ещё холоднее, чем в спальне. А взглянув в зеркало, я поняла, что от той самой Айры мало что осталось. Мне кажется, я умерла там, в Шантильи, и тело, поняв, что молодой души больше здесь точно нет, тоже стало меняться и подстраиваться. Морщины поползли от уголков глаз к вискам. Я отчётливо могла сказать, что в светлых волосах появилась седина.

Я умывалась и глотала ледяную воду из-под крана. Тряслась от её холода, но была благодарна за то, что могу сейчас это сделать.

А когда я вернулась в спальню, то ощутила, как теплом обдало. Забравшись под одеяло, я мысленно молилась о том, чтобы вся эта ситуация быстрее закончилась. Я не знала, какого исхода от этого ждать. Может быть, что Альваро навернётся где-нибудь на ступеньках и у него память отшибёт, и тогда он уже не будет задаваться вопросом, что стало с его женой? Либо наоборот — чтобы он задался всё-таки этим вопросом, и в момент отчаяния я бы прокричала о том, что в столичном особняке Айру Кортес-Дзир отравили.

Я не знала, но сердце сбоило и сжималось при мыслях о дочерях. О том, что я могу их больше не увидеть. О том, что их будет растить какая-то чужая тётка.

А хотя я для них не чужая тётка?

Да, чужая, просто они для меня родные. Единственные родные в этом дурацком мире, где жён травят, как тараканов дихлофосом. Где жёнам в дом привозят любовниц беременных. Где жён можно закрыть в старом поместье и плевать, как она будет переживать своё горе.

Будь я действительно из этого мира, может быть, всё было бы по-другому. Может быть, я просила прощения бы у Альваро за свой неровный слог, когда писала бы ему письма. Только я просила обеспечения, хороших преподавателей детям.

Я не знала, что правильно.

И что-то мне подсказывала интуиция, что теперь уже, к сожалению, я и не узнаю.

Я размышляла так долго, что в какой-то момент мне показалось, что я задремала. И во сне было настолько тепло, настолько уютно, что выходить из него я не собиралась.

Я сидела напротив зеркала, в котором отражались по бокам Катарина и Дарина. Я расчёсывала волосы и наблюдала за своим отражением, которое не было на меня похоже. А потом отражение отложило щётку для волос и грустно улыбнулось.

— Ты не должна умирать. — Тихо шепнула настоящая Айра, глядя полным печали взглядом на своих дочерей. — Они без тебя не смогут. И он без тебя не сможет.

— Он виноват. — Произнесла я холодно и вскинула подбородок.

Только отражение не изменилось.

— Он много в чём виноват. Но в этом суть мужчин, что они совершают ошибки. Они чаще всего не думают о том, как эта ошибка отразится на семье, на жене, на детях. Но это не говорит о том, что они плохие. Это говорит о том, что им тоже иногда нужно, чтобы кто-то был рядом.

Я смахнула набежавшие слезы, и отражение подалось вперёд.

— Ты не должна умирать. Достаточно одной смерти. Понимаешь, я никогда не вернусь — дорога закрыта. Так, пожалуйста, ты не уходи. Не уходи. Ты нужна моим детям.

А потом Айра тяжело вздохнула, и губы дрогнули.

— И моему мужу ты тоже нужна…

Айра.

Я очнулась, как от тычка. За окном было по-прежнему темно. Превозмогая боль, я села на кровати и накинула на плечи одеяло, чтобы было теплее, и задавалась одним дурацким вопросом: как он не понял, что в теле его жены другая?

Я не знала, было ли это игрой воображения или каким-то магическим ритуалом, но отражение настоящей Айры в зеркале — да нас невозможно было спутать, даже если бы мы выглядели как две капли воды одинаково! Я никогда не обладала той самой всепрощающей любовью. В моём голосе никогда не было просящей ноты, потому что я женщина из двадцать первого века, потому что у нас не принято просить. У нас принято идти и делать.

Как он мог не замечать, что перед ним не его жена?

А самое главное: неужели ему настолько наплевать было на свою супругу, что он позволил её убить? Хотя это вопрос слишком сложный. Потому что он до сих пор не знал, как умерла его жена.

И как бы я складывала эту историю в разные коробочки, у меня все равно не находилось какого-то определённого рецепта, как из этих коробочек потом построить цельную картину.

Я тяжело задышала, чувствуя спазм в сведённом желудке. Кололо правое подреберье, в печени. Если то, что я успела услышать в подвалах, было правдой, если это действительно какой-то новый вид отравы, то токсины будут выводиться именно бедной печенью. Дома бы я точно знала, что надо принять, чтобы облегчить всю работу, а здесь непонятно было. Чисто гипотетически я могла бы предположить, что цветы артишока.

Облизав сухие губы, я обвела взглядом почти погрузившуюся во мрак комнату. Дрова в камине перестали гореть, и лежали только розово-алые угли. Я осторожно выдохнула, проверяя, настолько ли в комнате холодно. И поняла, что да, холодно, и надо было с этим что-то делать. Только во мне не осталось ни капли магии. А магический мир, где каждый дракон, подразумевает, что огонь можно разводить и без спичек. Я сложила поленья на угли в надежде на то, что от жара загорится дерево, но добилась лишь того, что стал слышен едва различимый треск коры.

Мне было по-прежнему холодно. В какой-то момент отчаяния я, с трудом переставляя ноги, двинулась к выходу из спальни. Но только когда моя ладонь легла на медную ручку, я поняла, что все это бессмысленно — меня заперли. И вот так выяснилось, что это не камеры дознания, но я все равно обвиняемая.