— Леди Айра.

Шаг неслышный. Даже юбки не шелохнулись.

Как она так ходила?

Вот что значит воспитанная с детства истинная леди, а не то, что Арина Караськова, которая умудрялась даже в бархатных балетках шуму поднять на несколько этажей особняка Шантильи.

— Я не хочу ничего от вас слышать. Я не хочу ничего понимать. Я не хочу, чтобы вы приближались ко мне либо к моим детям. Наличие вас в Шантильи говорит лишь только о том, что мой супруг сошёл с ума. Я оставила вам столичный дом. Я оставила вам свои вещи, драгоценности и, что уж Бога гневить, — своего мужа. Но вам показалось этого мало.

— Леди Айра, я делаю всё возможное для того, чтобы Альваро был доволен. Я стараюсь, как только могу. Я точно не хотела, чтобы между нами были недопонимания. Я не хочу войны. Тем более сейчас.

Я бросила неприязненный взгляд и заметила, как она положила ладони на живот.

Ах, то есть, если бы она была не беременна, то, возможно, война была бы ожесточённой и кровавой?

Меня слегка повело. Я, сделав шаг, оступилась и вцепилась пальцами в перила. Рука дрожала.

— Леди Айра, всем будет лучше, если мы друг друга поймём. Я не хотела быть на этом месте. Я не желала оказываться у вас на глазах. Но то, чего хотят сильные мира сего, иногда идёт в разрез с возможностями женщин. Вы прекрасно знаете, что наше слово никогда высоко не ценилось. Я ничего не могла поделать с тем, что должна была находиться здесь. Я не хочу сейчас думать о том, что мой приезд обернётся чем-то фатальным для нас двоих.

Я слегка обернулась и посмотрела через плечо на Эсмину.

Она была красива. Моего возраста, либо чуточку младше. Она была по-женски правильно сложена: не стройная до хрупкости, как я. У неё была большая грудь, которую она предусмотрительно не выставляла на всеобщее обозрение, а прикрывала высоким лифом. Волосы шикарные. Лицо немного по-детски наивное, припухлые щёчки с ямочками. Гладкая, почти сияющая кожа, похожая на лунный свет, который лился изнутри.

Альваро, видимо, любил молодых и неопытных. Ибо как ещё объяснить, что сначала он женился на мне, а потом выбрал в любовницы такой же типаж.

— Леди Айра, если мы с вами пройдём в оранжерею либо в библиотеку, то сможем без лишних глаз и лишних ушей поговорить.

— О чём? Я не вижу смысла в этом разговоре.

В груди кололо и противно сосал желудок.

Меня слегка повело в сторону. Показалось, как будто бы, когда резко встаёшь с корточек, голова едет, вот такое было чувство.

— Обо всём. О том, что привело меня сюда. О том, что желает увидеть Альваро.

— Альваро желает увидеть гарем. Альваро хочет, чтобы он из одной спальни просто переходил в другую. Не надо пытаться снизить градус накала. Называйте вещи своими именами — он похотливый.

Держаться за перила становилось всё труднее и труднее. Это было точно нервное. Надо мной висело несколько мечей. Первый о том, что Альваро узнает, что Айра давно мертва и в её теле кто-то другой. Второй — кто был отравителем. И третий — а кто даст гарантию, что эту ночь я с девочками переживу?

Никто.

— Хватит, Эсмина. Если бы у вас были благие намерения, вы бы не оказались в койке моего мужа. Если бы у вас было хоть малейшее понятие о чести, вы бы сейчас не стояли передо мной и не пытались вывернуть ситуацию так, что вы в ней всего лишь жертва. Нет, вы сделали выбор. Мой муж сделал выбор. Но как-то так получилось, что среди выбирающих вас, одна по факту без выбора осталась я, которая не может даже подать на развод и не может уйти от предателя и вынуждена принимать в своём доме его любовниц.

Эсмина опустила глаза. Руки на животе дрогнули.

— Если вы считаете, что я поступила как-то неправильно, приехав сюда…

— Я вообще ничего не считаю, Эсмина. — Перебила я любовницу мужа и брезгливо дёрнула верхней губой.

Воздушный ком двинулся по пищеводу, заставляя меня задержать дыхание, чтобы не икнуть.

— Я просто знаю, что Альваро на этом не остановится — будет другая, которая придёт на ваше место. Если у вас есть хоть какое-то чувство чести, самоуважения, то вы сейчас не будете докучать мне и желать очень личного, интимного разговора. За этим, пожалуйста, в спальню к моему предателю мужу.

Я развернулась и медленно пошла наверх.

Ступеньки были скользкими.

Или мне так казалось. Я точно не понимала.

Когда я добралась до второго этажа и обернулась, Эсмина по-прежнему стояла на своём месте и буравила меня недовольным, презирающим взглядом, в котором бесились огненные всполохи.

Она обладала магией, чего не скажешь про меня. Максимум, на что хватало моих сил — это злословие. И то слишком корявое. Такое, которое Альваро не сильно-то и брало.

Зайдя в спальню, я посмотрела на девочек, но никаких изменений не было, всё было хорошо. Катарина успела накрыть салфеткой оставшийся ужин. Присев на край кресла, я вытащила несколько ломтиков яблок, сладкие. Настолько сладкие, что в горле запершило.

— Что будем делать, мам? — Катарина приблизилась и налила из кувшина воды.

— Ложиться спать.

Но Дарина хотела сказку. Вытащив одну из тяжёлых книг с детскими историями, я сидела в изножье кровати и медленно читала, наблюдая за тем, как у меня перед глазами плыли буквы.

Когда я заметила, что девочки задремали, тяжело вздохнув, встала и пошла в сторону ванной комнаты. Стянула с себя платье, оставшись в одной сорочке. Надо было принять душ. Надо было перепроверить остатки вещей. Мне хотелось верить в то, что мы уедем на нужной карете и мой ридикюль всё так и лежит под полкой.

Дрожащими руками я складывала в небольшую сумку несколько склянок с лекарствами, на всякий случай. Туда же отправились ещё комплекты белья и украшения.

Голова была тяжёлой и мутной, и мне бы заподозрить что-то, но я всё списывала на банальное нервное истощение, на то, что меня трясло, на то, что мне было психологически плохо.

Это в России двадцать первого века можно сбежать легко и непринуждённо. Куда бежать мне сейчас, я не представляла. Но и оставаться в одном доме, где гипотетически находится отравитель — я не могла.

Когда время было почти полночь, меня пронзило ознобом. Таким сильным, что я, разогрев до предела ванную комнату, стояла и стучала зубами рядом с туалетным столиком. Подняв взгляд на зеркало, я поняла, что у меня всё поплыло и какой-то последней, едва возможной реакцией было схватиться за край деревянного столика, ощутить, как древесина лизнула ладонь.

Нет. Нет.

От паники и осознания того, что что-то всё равно я попробовала отравленного, меня накрыло неконтролируемым страхом. Потому что это могли попробовать девочки.

Из последних сил отталкиваясь от пола, я дёрнулась к выходу из ванной комнаты, чтобы проверить дочерей и ощутила, как по внутренностям прокатился огненный комок. Настолько сильный, что меня скрутило, свернуло, сдавило. Я не смогла отвернуться. Я не смогла шагнуть к раковине.

Меня вырвало чёртовым яблоком и утренней кашей. Больше ничего я не ела.

Но если я поела позднее девочек, то у них уже должны были быть признаки отравления.

Судорога свела всё тело. Горло спазмировало. Слёзы брызнули из глаз горячие и от этого особенно обидные.

Я оттолкнулась ещё раз, чтобы положить ладонь на ручку двери.

Если с моими детьми что-то случилось…

Если с девочками что-то произошло…

Второй рвотный спазм был болезненнее, страшнее.

И вырвало меня багряной кровью, так, что гладкая поверхность двери тут же стала в вишнёвую крапинку.

Ноги подкосились, и я ударилась коленями о твёрдый, каменный пол. Сведёнными пальцами постаралась вцепиться в ручку.

Но новый спазм и опять кровь, стекающая по подбородку, почти лишили сил.

Я толкнула дверь наружу и постаралась закричать. Тело пробило сначала ознобом, а потом жаром. Огненная стрела, раскалённая и жалящая, пролетела по позвоночнику, заставляя меня свернуться почти клубком. Сердце не выдерживало, долбило, как бешеное о рёбра.