Да, наверное, можно. В ней было столько лет брака с моей Александрой.

Сказать, что я бы, если имел возможность, оставил всё как есть — не мог. Я бы всеми силами исправил то, что натворил. Если бы у меня был второй шанс, костьми бы лёг, привязал бы себя ремнями, выколол себе глаза, но никогда бы не поступил так с Сашкой. Потому что как бы ни хотелось быть таким честным и справедливым, это я желал стоять рядом с ней. Это я хотел, чтобы она просыпалась рядом со мной.

Глупостей я за свою жизнь навертел много. Но и жизнь эту прожил достаточно собранно. Особенно ту, что была после развода. Потому что не было моего ангела-хранителя — моей Александры. Она была с другим и была счастлива. Я утешал себя только этим, что это одна из самых важных наград такому подлецу и предателю, как я.

И мне на моей последней дороге хотелось, чтобы просто моя семья знала, что я безумно сильно их люблю. Люблю и даже с другой стороны буду всё равно всегда приглядывать.

Иногда история развода — это немного больше, чем предательство одного человека другим. Иногда история развода — это целая жизнь, которую мы сами себе выбираем.

Я выбрал неправильно. Надо было всегда выбирать только Сашу. Ту единственную женщину, которая была для меня всем. Но я слишком поздно об этом вспомнил.

Говорят, что когда заканчивается одна дорога, то всё, что было перед ней, воспринимается особенно остро. Но даже в шестьдесят восемь лет моими семью минутами всё равно была Александра — моя сила, моя слабость, моя благодать, моё наказание, моя вера, надежда и моя самая большая любовь.

Саша.

Какой-никакой сильной женщине однажды хочется ощутить себя безумно слабой, ни на что не влияющей. И при этом находящейся в тотальной безопасности.

Я не знала, зачем позвонила Беркутову. Но когда утром проснулась в его объятиях, показалось, что дышать стало легче.

— Сань, — тихо буркнул Виктор, стараясь укрыть меня с головой одеялом. — Ты не вставай пока. Дай мне десять минут. Я привезу тебе кофе и большой здоровенный круассан.

— Не надо. — Тихо шепнула и развернулась к нему. — Почему ты приехал?

— Потому что хотел. Что за глупые вопросы ты задаёшь по утрам? — Он отвёл от лица мне волосы и погладил по щеке. — Потому что, оказывается, прикрываться ложью это, конечно, очень просто, но на самом деле на душе невыносимо.

Я нахмурилась.

— Там, мне не на полшишечки, Саш.

Виктор улыбнулся, и у него по щеке скользнул солнечный зайчик.

— Там вляпался так вляпался, похерив собственные принципы.

— Я не хочу замуж. — Честно призналась я. — Просто хочу по-другому как-нибудь.

— Давай по-другому. Поэтому ляг, пожалуйста, укройся и дай мне десять минут, чтоб я съездил и купил тебе кофе.

— У меня кофемашина хорошая.

— А я хочу из кофейни привезти.

По-другому — это означало впервые не противиться, не вредничать, как с этим дебильным кофе. По-другому — это означало всё-таки найти хорошего генерального директора для «Лидала». По-другому — это значит перестать соревноваться с самой собой и осмотреться вокруг. Жизнь, оказывается красивая. Сирень цветёт и ароматно пахнет. И плевать, что тебе сорок с лишним лет, но тебе важнее именно эта сирень во дворе из пятиэтажек. И плевать, что ему больше сорока лет, у него миллиардный бизнес в кармане. Он, как воришка, открывает дверь машины и бежит до палисадника, чтобы нарезать тебе этой сирени.

По-другому — это означало когда-то понять, что жизнь разводом и изменой не закончилась. Она только началась.

— Ты, конечно, перспективный подкаблучник. — Тихо произнесла несколько лет спустя, глядя Виктору в глаза.

Он улыбнулся. Провёл кончиком мизинца по брови.

— Но я так-то не разрешала тебе.

— Чего не разрешала? — Улыбнулся он лукаво.

— Ребёнка тебе делать…

Я надулась. Сложила руки на груди.

Мне было хорошо за сорок. Это была третья беременность. Мне было страшно до ужаса. Поэтому я орала ему в ухо.

Но Виктор, как тогда, укачивал меня на руках, шепча:

— Ну чего ты боишься? Мы же со всем справимся. Мы справились с тем, что познакомились с твоими родителями. Мы справились с тем, что познакомили наших родителей. В принципе, мы даже справились с тем, что хоть ты и не хотела жить со мной, но мы это решили, утрясли.

И почему-то в этот момент я поняла, что не хочу больше быть принципиальной. Хочу наплевать на то, что сильный человек говорит об ответственности. Не хотела говорить об ответственности. Хотела, чтобы, если уж он и лелеял моё сердце в своих руках, то я не толкала его под руку и не мешала.

— Как назовём? — Спустя девять месяцев тихо спросил Виктор, сидя в послеродовой палате.

У меня на руках спящая лежала Алёна Викторовна Беркутова. Совсем кроха новорождённая, но с тёмными, тоненькими волосочками на макушке.

— Я всё-таки перспективный подкаблучник, Сань. — Тихо шепнул Беркутов, вытирая глаза. — А ещё я перспективный будущий дерьмовый тесть.

Иногда мне казалось, что я поменяла свою жизнь на что-то простое и очень типичное. А потом наблюдала за тем, как Алёна стала переворачиваться, стала ползать, стала ходить. И как Виктор на это реагировал, шепча ей на ухо:

— Ты мой самый-самый драгоценный человечек. Ты моя принцесса неземная. Господи, как я тебя люблю. Я люблю тебя так, что слов никогда не хватит, чтобы это объяснить. Я тебя люблю. Я так тобой восхищён. Я впервые понял, что это, когда любишь без конца и края, Алёнушка.

А поздно вечером то же самое Виктор шептал мне. Я знала — лицемерит. А он, вдруг посерьёзнев, признался:

— Я слишком долго запрещал себе влюбляться, привязываться. Потому что не хотел никому сделать больно. Тебе в особенности. Я не хочу сделать больно никак. Я очень боюсь этого.

— Ты говоришь, как подкаблучник.

Виктор целовал мне руки.

— Пусть подкаблучник. Но знаешь, наверное, надо очень много сил приложить к тому, чтобы сказать в лицо любимой женщине о своих страхах. Я понимаю, что где-то не идеальный, где-то напрочь отбитый, где-то чокнутый и невыносимый. Такой, что готов больше, чем нужно, ждать. Но это не отменяет того, что я очень сильно боюсь, что ты когда-нибудь из-за меня заплачешь. Я очень сильно боюсь, если ты в какой-то момент можешь подумать, будто бы я тебя недостаточно люблю. Поэтому, Саш, я буду с каждым днём только сильнее стараться показать, насколько ты мне дорога. Ты мне веришь?

Я ему верила.

Я понимала, что так, как в первый раз, никогда не будет. Но это не говорит, что это будет хуже. С Виктором не было качелей, не было истерик, не было слёз. И с Виктором мне не нужно было напрягаться для того, чтобы он не расслаблялся.

Мне кажется, в моём браке с Рубеном было такое, что я хотела быть сильной, чтобы муж был ещё сильнее. Я выстраивала какие-то нелепые теории и рассуждала о том, что ответственные люди так не поступают.

В браке с Виктором, хоть он и был гражданским, я не хотела быть той, которая тащит паровоз. Я тихонько лучше на шее посижу. Несмотря на то, что я продолжала управлять компаниями, от меня по-прежнему много что зависело. Но вот, оказывается, в семье, там, где дети, где муж, я перестала быть той самой сильной, несгибаемой Александрой. Я стала Сашенькой, которой надо привезти кофе утром и помочь с Алёнушкой. Потому что Сашенька не высыпается. Потому что Сашенька устаёт. И потому, что Сашенька наконец-таки поняла, что всегда можно попросить помощи. Зайти тихо в рабочий кабинет Беркутова, сесть на край стола, вздохнуть, шмыгнуть носом и тогда Виктор потянется, перехватит щиколотки и начнёт целовать ноги, спрашивая:

— Ну что сегодня не так?

А всё было так.

И через пять лет после того, как родилась Алёнка. И через десять.

Не так было в моменте, когда ушёл Рубен. Когда я тихонько прошептала ему последнее «люблю», оставив отпечаток поцелуя на его надгробии. Не так было, когда у меня папа заболел. Не так было, когда у Ксюшки случился выкидыш. Не так было, когда Алёнка в возрасте одиннадцати лет сломала руку.