— Сколько времени?

— Почти утро. Конечно, ты шороху с Рудиком навёл. Он тебя привезти привёз и всё было так, как я сказал: у тебя начался жар, и тебе нужно было прокапаться. Вот почему всегда слова медиков все воспринимают как что-то дебильное? — На вздохе спросил Артур и покачал головой. — Тебе сейчас получше? Там, я так понимаю, твоя женщина звонила в истерике. Она с дочкой уехала к старшему ребёнку в больницу. Ещё некто Ворошилов звонил. Но с ним разговаривал Рудольф. Поэтому сейчас я его растолкаю, и он тебе всё объяснит.

В голове трещало, а рука стреляла так, как будто бы мне её оторвало.

— Как долго это продлится?

— Ну, тебе нужен нормальный, хороший уход. Тебе нужны капельницы. Тебе нужно сделать всё возможное для того, чтобы организм сейчас не был в стрессе. А ты носишься, словно тебе двадцать лет. Рубен, тебе не двадцать лет. У тебя нет уже тех ресурсов, которые были до этого. Поэтому я не понимаю твоего ярого желания самоубиться, и обязательно в мою смену.

— Поставь ещё что-нибудь обезболивающее. Мне надо ехать. — Тихо произнёс.

Потому что надо было разобраться с тем, что там накрутил Ворошилов и Сашка. Самое главное — Сашка, что с ней, как она. Я понимал, что приблизиться к ней сейчас равно тому, что просто выпущу пулю ей в лоб. Хотя бы, может быть, созвониться, узнать.

Рудольф спустился ко мне примерно через минут двадцать. Сел и тяжело вздохнул.

— Ворошилов злой, как стадо гончих. Он такое орал, что мне даже стыдно повторить. Он из Москвы приехал утрясти несколько дел, и здесь я его дёрнул. Поэтому он пообещал, что такой договор о снятии претензий твоему адвокату передаст, что ты забудешь, как это — подходить к своей бывшей жене.

Ненавидел Ворошилова. Не любил с ним работать из-за его категоричности и, можно сказать, нечеловеческого чувства того, что все вокруг идиоты. Самомнение у него было размером с Эверест.

Как бы я тоже считал, что все вокруг идиоты, но никогда не предполагал, что сам окажусь одним из них.

— А потом, в самом финале, — продолжил Рудольф, опускаясь на кресло возле кушетки, — проорал, что у него появился его личный новый Бекингем. Что это значит?

Рудольф покачал головой, а я вспомнил дебильную присказку Ворошилова о том, что он никогда в жизни не болел за четырех мушкетёров, проститутку на троне и весь этот шквал имбицилов. Ему всегда по душе был только Ришелье. И, назначая кого-то своим новым Бекингемом, это говорило о том, что разобьёт.

Но поскольку с Ворошиловым у меня дела были постольку-поскольку, мне было по барабану, что он там порешал и что придумал.

— Мне бы в себя прийти. — Медленно произнёс и гулко сглотнул.

— Придёшь. Ничего страшного. Только мне интересно: как тебя так угораздило?

Разговоры по душам сейчас были не самым лучшим вариантом для меня. Мне и так было до ужаса дерьмово. В голове звенело, трещало, и казалось, что даже при напряжении глаз — вспышки внутри черепной коробки.

Я потёр переносицу и глубоко вздохнул.

— Давай мы с тобой потом это обсудим. Потому что сейчас у меня нет ни сил на это, ни возможностей. Я бы очень хотел тебе сказать, что имела место фатальная случайность. С моей стороны, наверное, это и была случайность.

— А знаешь, — Рудольф медленно обвёл взглядом маленькую палату и сложил руки на груди, — ты, конечно, друг, и очень много мы сделали в своё время, чтобы удержаться на плаву, но такие вещи, как твоё отношение к жене… Слушай, меня и раньше это коробило, когда вы стали разводиться по причине того, что у тебя там другая семья. Но сейчас, ты, конечно, прости, я тебя из дерьма-то вытащу, но мне кажется, на этом всё.

Я понимал, что на этом всё.

— Спасибо. — Поблагодарил за честность и откинулся на подушку. — Я действительно тебе очень благодарен за то, что в момент краха ты не бросил и оказался рядом, несмотря ни на что.

Рудольф махнул рукой и поджал губы.

Он уехал спустя час, а я, уговорив Артура меня всё-таки отпустить, собирался по делам.

Но мобильник разразился едкой, оглушающей трелью — мама.

— Да, привет. — Постарался сделать голос бодрым и ни капельки не усталым и замученным.

— Здравствуй. Как у тебя дела?

— Всё хорошо. У тебя что, как?

— Рубен, я… Я от отца ушла. На развод подала.

— Тебе нужна какая-то помощь? — Вспомнил я о том, что и у родителей всё не слава Богу.

Но я отдавал себе отчёт, что мать надо поддержать. Я хотел это сделать, потому что, как поступал отец, не лезло ни в какие ворота. Я сам не святой, но свою жену любил и продолжаю любить, как бы это по-идиотски сейчас ни выглядело. А вот отцу просто было удобно.

— Нет, нет.

— Я могу сейчас своих людей вызвать, тебя отвезут. У меня есть несколько квартир. Выберешь, которая тебе поудобнее будет. — Быстро начал тараторить я, задыхаясь, потому что состояние было, того гляди упаду.

— Нет, нет. Рубен, здесь дело не в том, что мне нужно какое-то покровительство. Я просто звоню тебе сказать, что вот мы с отцом разъехались. Я поселилась в небольшой гостинице на набережной. Попозже подумаю, что дальше делать.

— Не надо по гостиницам лазить. Я говорю, что есть возможность спокойно сразу переехать и обживаться.

— Рубен, да я не про это. Я звоню узнать, почему Саша не отвечает на мои звонки? Я её чем-то обидела, наверное.

Саша не отвечает на звонки.

И эта мысль заострённым лезвием прошлась по сердцу.

— Я перезвоню, мам.

Глава 36

Рубен.

Сердце противно сдавилось, и показалось, что сейчас навернусь опять и либо пол, либо асфальт по морде ударит.

— Мам, пожалуйста, всё в порядке. Саша не отвечает, может быть, спит. Ты же знаешь, она уволилась. Поэтому ничего удивительного. Я, если до неё дозвонюсь, тебе обязательно сообщу и скажу ей, чтобы она тебе перезвонила. А у тебя к ней что-то срочное?

— Нет. — Мягко отозвалась мама. — Просто мне показалось, что она одна из немногих, кто меня действительно сейчас может понять. И я по ней скучаю, Рубен. Я очень сильно по ней скучаю. За столько лет я перестала воспринимать её как чужую девочку, которую сын привёл домой. Это моя девочка.

Здесь я понял, что когда до матери дойдёт всё то, что у нас произошло с Сашей, у неё останется её девочка, а сына у неё больше не будет.

Пугало ли это?

С одной стороны, да. С другой стороны — у Саши останется моя мама. А то, что у меня никого нет, да и плевать.

Я словил такую мысль о том, что сейчас включилось нелогичное и глупое самопожертвование.

Почему оно не включилось в момент, когда мы разводились?

Почему тогда я не мог реагировать, как сейчас?

Может быть, ничего бы этого не произошло.

Сашка же отходчивая. А Сашка меня любит.

Сейчас уже, конечно, нет, но тогда, ещё по свежим следам — Саша любила.

Почему тогда не могло включиться самопожертвование?

Почему я затягивал этот чёртов бракоразводный процесс, как петлю на шее у висельника?

Зачем?

Потому что боялся.

Надо быть немного мужественным, чтобы признаться в собственных страхах. Я боялся, что как только она увидит мою склонённую голову, она перестанет видеть во мне защитника, опору, стену каменную. Я боялся показаться для неё немужественным.

Хотя что больше немужественного в этой истории: мужик, не умеющий держать свой выбор и изменяющий, или тот, кто раскаялся?

Я не представлял.

— Хорошо, мам. Я понимаю. Я до Сашки дозвонюсь и обязательно сообщу, чтобы она тебя набрала. А по поводу отца, пожалуйста, не переживай. Как по мне — просто уходи, сжигая мосты, и всё. Я тебя не брошу. И никакой раздел имущества, раздел «Корники», даже не лезь туда. Я тебя всем, чем хочешь обеспечу. Я обещаю.

Мама хохотнула как-то болезненно в трубку.

— Рубен, я же знаю, что ты сейчас встанешь на мою сторону, и отец сделает всё возможное для того, чтобы тебя вышвырнуть.

— И что? Ты действительно считаешь, что за столько лет я сидел приживалкой в отцовской фирме? — Постарался весело рассмеяться я. Да только в лёгких что-то булькнуло неприятно, как будто бы влажная, такая густая мокрота. — Мам, на этот счёт вообще не переживай. Мне без разницы, что решит отец и как он выкрутит эту ситуацию. Я не маленький мальчик. У меня есть очень много возможностей для того, чтобы содержать свою семью. Я не стоял на одном месте.