Я качнула головой.

— Нет-нет.

— Папа сказал, улетает в командировку. Уже два дня не отвечает. Я ему пишу, пишу, пишу, пишу. — Недовольно произнесла Ксюшка, пробегая мимо меня.

В кухне загремели чашки.

Как-то быстро время прошло. Непонятно.

— Ты чего?

Звонок в дверь даже напугал. Я дёрнулась. Ксюша выглянула из кухни и вскинув брови, уточнила:

— Ты кого-то ждёшь?

— Нет. — Честно призналась я и подойдя, включила домофон.

Сделала шаг назад. А потом дёрнулась вперёд, отворяя замок.

— Арс, здравствуй. Что случилось? — Произнесла я, рассеянно рассматривая фигуру Ворошилова.

Пальто длинное, тёмно-кофейного цвета. Рубашка светлая, оттенка сливочного масла. Жилет оттенка капучино и в тон брюки. Ворошилов был настолько сосредоточен и собран, что у меня замедлилось сердцебиение.

— Здравствуй, Александра.

И голос почему-то хриплый, слишком неживой.

Я подняла глаза и всмотрелась в лицо Арса. Тёмные круги, морщины слишком явные и глубокие.

— Я пройду? — Произнёс он.

И я поняла, что он весь серый.

— Арс. — Я взмахнула рукой и тихо уточнила: — Что-то случилось?

Сердце разогналось. Адреналин шарахнул по мозгам.

Ворошилов глубоко вздохнул, отвёл взгляд.

— Здравствуйте! — Выглянула из-за угла Ксюша.

— Добрый день. — Немного с запинкой отозвался Ворошилов.

А он никогда не запинался.

— Я вам чай предложу. Хорошо? — Быстро произнесла Ксюша, убегая в кухню.

Арс медленно скинул с плеч пальто и повернулся в сторону гардеробной. Я стояла, словно бы прибитая к полу.

— Арс, что произошло? — Механический, ломанный голос.

Сердце шарашило с такой частотой, что из-за его ударов у меня уши закладывало.

— Саш, нам надо присесть.

Саша.

С таким лицом, как у Ворошилова, не приносят хорошие новости. Таким металлическим голосом не говорят о том, что у меня где-то в Америке нашлась троюродная бабка, оставившая по завещанию мне дом в Калифорнии.

Ксюша поставила на столик чай и опустив глаза, уточнила:

— Мне лучше оставить вас? Да?

Но вместо нормального ответа получила взмах рукой и приказное:

— Сядь. — От Ворошилова.

Ксюша напряглась и действительно опустилась. Арс расстегнул пиджак, сел напротив и растёр лицо. Я заняла кресло возле Ксюши.

— То, что я сейчас скажу, будет не самым приятным. Но сейчас молчать уже нет смысла. Саш, у твоего мужа в момент обследования в клинике обнаружили аневризму.

Нет, нет, нет.

Ворошилов ошибся.

Я почти уверена была в этом.

Он ошибся настолько сильно, что он сейчас говорил мне непроверенную информацию.

— Первая операция была проведена в России и закончилась успешно — стенку сосуда подлатали. Но во время операции было обнаружено доброкачественное образование. Оно не было ничем фатальным. За исключением своего роста, который с каждым месяцем пережимал сопутствующие сосуды и доставлял массу проблем. Рубен решил оперироваться за границей. Это операция из разряда штатных. Образование доброкачественное. Он улетел один несколько дней назад. Вчера вечером со мной связались из клиники, поскольку я являюсь его доверенным лицом. Операция прошла неуспешно. Произошла остановка сердца.

Нет, нет, нет!

Арс сейчас говорил что-то неправильное. Такого быть просто не могло.

У меня внутри всё сдавило. А Ксюша дёрнувшись, схватила меня за руку, чуть ли не ломая пальцы.

Нет, нет, нет!

Сильные женщины, как я, не ломаются. Мы сгибаемся. Но не ломаемся. Ни перед чем. Ни перед предательством, ни перед огнестрельным ранением. Ни перед чем мы не ломаемся.

Кроме как перед безвозвратной потерей того, кто был нашей душой на протяжении почти всей жизни.

Арс тряхнул головой, зачесал волосы назад.

— Сердце удалось запустить. Но в это время операция уже перестала быть штатной. Сейчас Рубен находится без сознания. Счёт идёт на часы. Наверное, даже минуты. Я не мог эту ситуацию оставить в подвешенном состоянии, чтобы ты узнала постфактум после того, как его перевезут в Россию. Ничего хорошего ждать не стоит.

— Мам... — Задрожал голос Ксюшки, которая буквально полчаса назад рассказывала о том, что они с Васей подарят папе занятия теннисом.

Ворошилов оттолкнулся от дивана, встал, прошёл до края. Зыркнул на меня. А я сидела и беззвучно шептала о том, что всё это глупости.

А так хотелось заорать в голос: «я не могу. Я не могу».

Мне очень сейчас хотелось заплакать, упасть на пол, обнять себя за плечи и орать: «я не могу».

Мне казалось, я так давно стала взрослой в тот самый момент, когда вышла за Рубена замуж. Мне кажется, я так давно ко всему была готова, но почему-то отчаянно понимала, что повзрослела только сейчас, когда поняла, что наша с ним фамилия будет на его надгробии.

Я запрокинула голову. Зажала нос ладонью. Мобильник тут же материализовался в руке. Короткий взгляд в сторону Ксюши.

— Звони Васе, звони бабушке.

Быстрый вызов.

— Панфилов, организуй мне, пожалуйста, частный борт за границу. Желательно в ближайшие несколько часов.

— Саша! — Холодно произнёс Ворошилов.

Но я, медленно встав, взмахнула рукой.

— Да. Да. Лечу я, дочь, сын и моя свекровь. Да, буду ждать. Нет, деньги не вопрос, сам понимаешь.

Ворошилов обогнул диван и перехватил меня за локоть.

— Я полечу.

Я набрала в грудь побольже воздуха, стараясь задавить истерику и слёзы глубоко внутри. Я отдавала себе отчёт, что могу прилететь, зайти в палату и опоздать. Я отдавала себе отчёт, что вот так вот кончится наша с ним история.

Движения были резкими. Документы в сумку, вещи в чемодан. Ксюша в слезах. Мальчишки службы охраны через сорок минут привезли мою свекровь — бледную, которая даже не представляла, что теперь делать. Сын приехал сам, растерянный взгляд.

Ещё час.

Холодный разговор с отцом:

— Присмотри за «Лидалом».

Да, я полетела.

Да, к нему.

Звонкий голос матери, которая кричала в трубку о том, что: «Саша не натвори глупостей». Единственная глупость, которая могла была быть сейчас — это то, что он уйдёт один.

Ещё час.

Следом холодный ветер, пронизывающий до костей. Дрожащие руки, которые я прятала в карманах пальто. Ксюша со свекровью как две неразлучницы в слезах. Ворошилов каменной глыбой за плечом.

Десятичасовой перелёт, за время которого в голове звучали молитвы: «дайте хотя бы успеть. Дайте хотя бы не оборвать эту историю тем, что он ушёл один».

Долгая дорога от аэропорта до больницы. Тяжёлый взгляд Ворошилова. Переводчик напуганный и доведённый моим взглядом почти до состояния припадка. Врач, который разводил руки в разные стороны. Ксюша плакала, сидя в коридоре. Нас не пускали. Говорили, что это пока невозможно. Говорили, что ждали стабилизации состояния.

Через шесть часов в больнице я выбилась из сил. Вышла на пустую парковку, обнимая себя за плечи. Раскачивалась, сидя на скамейке.

Ворошилов появился как призрак.

— Почему он ничего не сказал? — Зазвенел мой голос в тишине.

— Потому что считал, что это бессмысленно. Потому что не хотел снисхождения. Потому что отдавал себе отчёт, что вы будете рядом.

И почему-то на пустой парковке, там, где только холодный ветер, я и Ворошилов, перед которым мне не стыдно, который однозначно сильнее меня, я заплакала. Согнулась пополам, обнимая себя за плечи и заорала:

— Я не могу! Я не хочу! Я не могу, Арс! Не могу!

Ни одного касания. Ни одного слова.

Молчаливое участие, которое было сейчас дороже золота.

Он не имел права уходить. Он не имел права оставлять. Я не собиралась быть его последним воспоминанием.

Когда началась дневная смена, нас пустили в палату. Он был бледен, с выбритой на затылке головой. Синяки под глазами.

— Если нас пустили, состояние стабильное. — Тихо произнёс Арс.

И я отвернувшись, закусила нижнюю губу, чтобы не видеть, как свекровь пыталась убедить своего сына, чтобы он вернулся, потому что по-другому невозможно. И Ксюша, которая трясясь, шептала: