Виктор провёл ладонью по волосам и покачал головой.

— Саш, я впервые в жизни решил что-то сделать по-настоящему. Ты представляешь? Однако облажался я, Александра…

— Ты облажался в тот момент, когда назвал меня чужим именем. Я аплодирую стоя, глядя на то, что хотя бы сейчас ты его произносишь, не ошибаясь.

И в этот момент Виктор, обернувшись ко мне, зло произнёс:

— Ну давай, распни меня за то, что у меня гипомнезия. Распни! — рык сотряс гостиную.

Саша.

Я посмотрела на Виктора и нахмурила брови.

— Чего?

Он насупился. Взгляд из-под бровей недовольный, оценивающий.

Я не представляла, о чём мне сказал Беркутов. Видимо, на моём лице отразилась вся гамма непонимания, потому что Виктор, тяжело вздохнув, опустился в кресло.

— Я не помню даты, не помню имена, не помню короткие встречи. Точнее, я их фактически помню, но мне очень тяжело воспроизвести лица например. Чтобы тебя не забыть, бляха, я тебя снял, когда ты садилась в машину. Нет, это не что-то дерьмовое, родовая травма. Да, кстати, если ты думаешь, что я маменькин сынок, подкаблучник и всё такое — может быть, оно так и есть. Но знаешь, когда ребёнок до трёх лет не разговаривает, а вокруг него носятся три женщины, которые готовы всем богам молиться, только чтобы ребёнок хоть промычал что-то, в дальнейшем это всё равно накладывает отпечаток. И что ты думаешь, мне нравится выёживаться с этой музыкой? Да в жопу. Серьёзно, в жопу. Да просто только, чтобы я разговаривал, они таскали меня по музыкалкам, кружкам стихотворений, декламации, они делали всё возможное, чтобы маленький мальчик Виктор заговорил. Поэтому я сейчас ношусь с ними как курица с яйцом. Да, потому что они знают, что вот такое вот произошло. Они прекрасно понимали, что со мной легко не будет. Но нет, я всё-таки вырос и подвести не мог этих троих женщин — матушку и тётушек. Но, знаешь, мне от этого всё равно не легче. И когда я говорю о том, что меня там успевают остановить где-то партнёр, где-то управляющий, я даже не вру, потому что в большинстве случаев какие-то мелкие детали я очень сильно пропускаю мимо своего мозга. Я не вспомнил, как тебя зовут. Я охренел, открыл глаза, а ты сидишь и я тебя узнаю. Ты прекрасная, офигенная, сексуальная. Я ещё такой думаю: сейчас потянусь, пoглажу тебя по спине, и в этот момент ты начинаешь разговаривать со мной. У меня реально не сработал инстинкт, что мне надо сейчас приложить усилия для того, чтобы вспомнить имя. У меня щёлкнуло просто в голове. Я назвал тебя Соней. Видимо, потому, что откладывалось то, что имя на «с».

Виктор растёр лицо ладонями.

Вот это, однако, ситуация!

— И что? Это не лечится? — Тихо спросила я.

Не от того, что мне было это капец как интересно. Просто я не понимала, как человек при его статусе, при его бабках, при его бизнесе, страдает такой хворью.

— Оно прекрасно лечится. Просто, знаешь, иногда проскакивает, как, например, заика начинает сильно заикаться в момент потрясения. Так и у меня, к чёртовой матери вылетает всё из головы в моменты эмоционального потрясения. Я не просто так говорю: не торопись. Потому что меня и так шарашит тестостероном, а ты ещё мне дров в топку подкидываешь — за губы кусаешь, ногами обвиваешь. Я тебе говорю: не торопись. Потому что я прекрасно понимаю, что могу в самый ответственный момент что-то сморозить. Ну, собственно, я и сморозил.

Виктор откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу, заложил руки за голову, глубоко выдохнул и цокнул языком.

— Ну, всего ничего — мать разродиться не могла. На протяжении полутора суток ей объясняли, что всё идёт по плану. Только воды отошли, гипоксия была жёсткая. Я вообще не понимаю, как они от меня дождались хоть чего-то. Ну ничего, потом дождались, и вроде бы даже всё неплохо было. Только, знаешь, я не мог сказать, что у меня прям счастливое было детство. Детство, которое было заперто в санаториях, во всяких лагерях профильных. Ну и, соответственно, я не был тем парнишкой, который был звездой школы. Понятно, что уже в десятом классе, там в одиннадцатом, голос, осанка — всё это играло роль. Но до этого… Знаешь, обычный мальчик, который сидит на последней парте и которого не зовут играть в волейбол…

Молчание неприятное, как пенка на молоке.

— Так что косячу я знатно. С моей фигнёй… Это успешно у меня лечится. В целом я не особо ощущаю моменты, что мне это как-то мешает. Но как ты уже поняла, в эмоциональные ситуации мне ввязываться очень критично — облажаться могу. Как с тобой.

Я опустилась на диван, вытянула ноги и подпёрла голову рукой.

— То есть ты просто не вспомнил, как меня зовут? Но ты помнил всё?

— Конечно, я помнил всё. Ты что, издеваешься? — Недовольно буркнул Виктор и посмотрел на меня искоса. — У меня сработала реально ситуация того, что я поторопился. Если бы я с тобой продолжил разговор, мозг бы включился. Я бы вспомнил твоё имя. А так у меня сработал ассоциативный ряд на букву «с».

— Если ты рассчитываешь на то, что я сейчас буду извиняться за свой удар в нос…

— Да нет, не рассчитываю. Такая, как ты, не будет извиняться. — Едко протянул Виктор и щёлкнул пальцами. — Ну, собственно, поэтому я и не увернулся. Потому что в моменте понял по твоему взгляду, что всё, капец, я властелин колец. Серьёзно. Ну, думаю: хотя бы так. Кто ж знал, что ты настолько непримирима и высокомерна.

— Я нормальная. Просто, знаешь, о таких вещах надо заранее как-то говорить.

— Я что, по-твоему, СПИДом болен, чтобы о таких вещах заранее говорить? Ты вообще кто такая, чтобы я вдруг взял и после первой аварии с тобой поделился детскими травмами?

Было неприятно, но логично.

— Ну, слушай, давай тогда мы вот на этом месте и остановимся, что я для тебя никто и ты для меня никто. Дальше мы с тобой травмами обмениваться не будем, чтобы не создавать больше недопонимание.

— Может, ты прекратишь? — Спросил Виктор, вытягивая ноги и сползая с кресла — почти лёг в него.

— Мне никто не нужен. Пойми меня правильно. Мне так больно, мне так дерьмово, что я не хочу поломанной такой сейчас быть с кем-то. Потому что это изначально не будет правильно.

— Ну, так и я вроде не совсем здоровый. — Усмехнулся Виктор, переводя всё в шутку.

— Ты здоровее некоторых. По крайней мере, у тебя нет скелета в шкафу по поводу твоей личной жизни.

— Есть, ты что! Просто я изначально уже в шестнадцать лет понял, что жениться не собираюсь и строить отношения не собираюсь. Я вот хочу так, чтобы не было возможности никого обидеть. Особенно женщину.

— Ты очень уважаешь женщин.

— Отчасти да. Потому что, ну как бы, знаешь, это глупо. Женщина создала мужчину. Это реально ненормально рассуждать так, что можно взять, сломать, покалечить.

— А с моей Ксюшей ты что собирался делать? Просто кофе попить?

— Чего ты докопалась? Если бы у меня были другие цели — ты сама знаешь, как я к ним иду.

— Если б ты не узнал, что я её мать, может быть, ты к ним бы так и пошёл.

— Давай тут не надо мне, ладно? — Устало произнёс Беркутов. — Я накосячил. Я виноват. Но поверь, тащить твою дочь в койку после одной чашки кофе — у меня таких планов не было.

— Это мерзко. Наверное, поэтому я хочу быть одна. — Тихо произнесла я.

И Виктор, встав с кресла, остановился возле дивана и оперевшись бедром о спинку, провёл пальцами мне по волосам.

— Я обещаю, что больше не забуду твоё имя. — Слишком легко и без давления произнёс Виктор.

Я подняла на него глаза.

— Ты мне действительно понравилась. Скажу даже больше: на полшишечки я влюбился. Позвони, когда я тебе буду нужен.

Рубен.

Ксюшка стояла на пороге и носом шмыгала.

— Ругать будешь… — Тихо сказала дочь, глядя на меня исподлобья.

— Смеёшься, что ли? — Спросил я, распахивая руки и приглашающе кивнул.

Ксюша подошла, ткнулась носом мне в плечо и я осторожно, невесомо положил ладони ей на плечи.