— О чём хотели поговорить?

— Обо всём. О том, что нас ждёт. О том, какой будет расклад и чего нам дальше ожидать.

— Все в порядке будет. Я гарантирую.

Почему-то в его гарантии я верила. И сама замечала, что помимо воли восхищалась холодом Ворошилова, его отстранённостью и какой-то собранностью.

— Вы не об этом хотели поговорить, Александра. — Медленно произнёс Ворошилов и опустился в кресло, которое до этого занимала моя свекровь.

Я пожала плечами, не зная, что ему сказать на этот счёт.

— Всё странно. Большая война, серьёзные потери. А внутри нет вкуса победы.

— Мы же говорим про развод не вашей свекрови? — Мягко улыбнулся Ворошилов.

И я пожала плечами.

Наверное, такое тоже бывает, когда вдруг понимаешь, что всё закончено, ты стоишь на руинах, на пепелище и не знаешь: а для чего боролись. Я знала, это какие-то важные для социума моменты. Я боролась за имущество. Я боролась за свою честь. Боролась за то, что со мной так нельзя поступать. Нельзя ставить меня на один уровень с какой-то девкой. Нельзя моих детей ровнять с внебрачными детьми. Я знала, за что боролась. Но, оказывается, внутри у меня была пустота. Я не понимала сейчас: вот победила, вот я стою на вершине Олимпа. Лавры со всех сторон. Так почему мне несчастливо-то?

Ворошилов потянулся и поймав пальцами один из листов договора, свернул его вдвое, стукнул торцом по столу и медленно произнёс:

— Простите его.

— Что? — Ошалев от того, что слышу это от Ворошилова, округлила глаза я.

— Вы же это хотели от меня услышать?

— Нет. — Медленно выдохнула.

— Это закономерно. — Холодно выдал Ворошилов и цокнул языком. — Именно это и хотели услышать. Просто потому, что сейчас не знаете, что делать и вам нужно чьё-то ещё мнение.

— Я не могу. — Честно призналась. — Правда, Арсений. Я…

— Не называйте меня так. Арс.

Я потёрла переносицу.

— Я правда не могу.

Почему-то никто не рассказывает, что в разводе бывает момент рандомный какой-то, когда безумно дерьмово. И по привычке рука тянутся к мобильному, а просто не можешь набрать. И тогда ловишь себя на том, что едешь в машине и орёшь дурную песню: «я невозможно скучаю. Я очень болен. Я почти умираю».

— Я просто не могу. Я и с ним не могу, и без него я не могу.

Ворошилов глубоко вздохнул, отвёл глаза.

И мне показалось, что он что-то скрывал.

Я подобралась, вцепилась в него взглядом и хотела узнать, что же это за тайна, но вместо этого он пододвинул ко мне листы договора.

— Если не можете, госпожа Суворова, значит, просто смиритесь с тем, что будет перманентно болеть. Потому, что ни одно лекарство не поможет. Потому, что бывают мужчины- спасение, а бывают мужчины- проклятие. Бывают мужчины — болезнь. Бывают — панацея. Но от первых не спасут вторые. Просто примите то, что так будет до конца…

Саша

Начало сентября.

“Осень. Осень, ну давай у листьев спросим, где он май. Вечный май,” — пробубнив эту мелодию себе под нос, я вышла из машины и осмотрелась. Охрана тактично притормозила немного поодаль и дала мне возможность осмотреться в осеннем парке.

Я была права: отец вывез маму и мою свекровь в большой круиз. Мне слали с целых трёх номеров радостные фотки, короткие видео. А кто-то делился тем, что оказывается, несмотря на морскую болезнь, апероль очень хорошо заходит. Как вы понимаете, делилась моя мама.

У папы на шевелюре становилось всё меньше волос. Он, нервничая, уточнял, действительно ли я справлюсь. Я закатывала глаза к затылку и глубокомысленно заключала, что: “ты как-то всё это время не уточнял, справляюсь ли я со своей работой. А вдруг здесь озадачился.” Отец фыркал, говорил, что я невыносима.

А я просто была его дочерью.

С Ксюшей у нас отношения стабилизировались. Я бы даже сказала, нормализовались настолько, что она иногда оставалась у меня ночевать. И почему-то, как в детстве, заходя ко мне в спальню поздно вечером, садилась на пол возле кровати, протягивала мне расчёску и, глядя снизу вверх, просила:

— Расчёсывай.

Я расчёсывала, заплетала французские косы и не понимала, что происходило. Но, наверное, так надо было, чтобы она чувствовала, что мать не только мегера недовольная, но и та женщина, которая подолгу баюкала её прежде, чем она засыпала. Я не знала.

Вася радовал тем, что приезжал как своеобразный Дед Мороз — только без привязки к новому году, и привозил мне конфеты из кондитерской — мягкое, нежное пролине и удивительно воздушная трюфельная начинка.

— Я у отца Range Rover забрал.

Я вскинула брови.

— С чего бы?

— Да не знаю. Он очень сильно хочет общаться. Мне тяжело. Я понимаю, что у вас всё развалилось. Но почему-то отказать ему не могу. Не знаю. Ну и вот он один раз мне сказал: бери, что хочешь. Ну и я решил попробовать пересесть на внедорожник.

Я улыбнулась.

Рубен делал всё возможное для того, чтобы сохранить чувство семьи. Я не вдавалась в подробности, что у него было с его пассией. Просто не хотела бередить свою душу тем, что вовлекаюсь в жизнь бывшего мужа. Ну, то, что я видела по работе, говорило о том, что Рубен успокоился.

А может быть, сдался.

После того разговора с Ворошиловым в груди повисла пустота. Настолько успокаивающая, что я даже боялась лишний раз вздохнуть. Потому что вот эта пустота образовалась на месте моих сомнений. В пустоте было легче, спокойнее. Я отдавала себе отчёт, что когда-то и действие этой волшебной таблетки прекратится. Но пока у меня был этот промежуток времени, я хотела просто жить.

Я жила в меру своих сил. В сентябре гуляла по паркам, пыталась всё найти тех нас — прежних, молодых и достаточно глупых. Не находила. И это не нарушало мою пустоту внутри.

Беркутов сдержал слово. От него не было ни сообщения, ни похабной видяшки. От него даже больше трусов в коробках не было.

Грустила ли я из-за этого?

Ни капельки. Мне просто показалось, что человек, который может взять и поставить на паузу, чтобы не разрушить друг друга до конца, всё-таки неплохой человек. Конечно, до Беркутова дошло это немного позже, чем следовало бы. Но я всё равно была ему за это благодарна.

Гончаров встретил меня возле небольшого паркового кафе. Стоял, держал в одной руке стаканчик с глинтвейном, а в другой — с кофе.

— Вы меня караулите? — Медленно произнесла я, приближаясь.

Марун пожал плечами.

— Да нет. Я просто увидел припаркованную вашу машину и подумал, что вы всё равно сюда пойдёте, а я успею в этот момент как раз-таки кофе вам заказать.

Марун продолжал быть моим юристом и меня всё в этом устраивало. И, наверное, после всех тех событий, которые у нас произошли за последние полгода, мне стоило сказать ему искреннее спасибо.

— Спасибо, что вы со мной были на протяжении всего этого времени.

— Господи, так паскудно звучит, Саш, — Медленно произнёс Гончаров, поморщившись.

Я хохотнула.

— Да на самом деле это нормально звучит.

— Нет, это звучит так, как будто бы следующая фраза будет: «я очень благодарна за то, что вы со мной были всё это время, но нам пора расстаться».

— Бросьте. — Медленно произнесла я. — С такими людьми, которые видели меня во всех возможных состояниях не прощаются.

Марун скосил на меня глаза и усмехнулся.

— И да, — медленно произнесла я, глядя ему в глаза. — Я знаю, что вас погубят бабы.

Марун развёл руки в разные стороны.

— Ну, это даже не мудрено.

— И, несмотря на всё это, вы продолжаете работать со мной. И я поэтому очень благодарна.

Я действительно наконец-таки смогла произнести то, что ощущалось. У Гончарова действительно была дебильная черта характера: испытывал симпатии, влюблялся достаточно быстро. Но, мне кажется, он настолько привык к этому в своей жизни, что уже даже не переживал особо сильно.

Пожав плечами и поправив тонкое пальто, Гончаров склонил голову.

— И вам спасибо, что доверяете.