Холдинг медленно разделён был. Саша получила полный «Лидал» в своё управление. Я туда даже не лез. Но выписывал указания Ворошилову, тот их корректировал согласно потоку ветра.

А ещё я очень сильно хотел успеть побыть с детьми. Поэтому Ваську под дебильным предлогом затащил в свой гараж, Ксюшку зазывал к себе, чтобы осталась переночевать. Потому что когда я представлял, что будет с детьми в момент, когда меня не станет, да лучше вообще не жить.

Я знал, что Ксюша будет растерянно на всё смотреть, не понимая, как теперь реагировать. Я знал, что Васька закроется. У него бывало такое: как только что-то происходило из ряда вон, сын натягивал на себя маску безразличия и переваривал всё внутри. Помню, классе в третьем, что ли, его какой-то пацан задирать начал. Сашка мне сразу сказала, что что-то происходит. Потому что Васька как раз-таки приходил со школы, молча делал уроки, и никаких вам разговоров, никаких вам посиделок. А у нас было такое, что когда я возвращался с работы, дети не слезали — один на одной коленке, другая на другой. И это продолжалось ровно до тех пор, пока я не завалился в школу и не выяснил, что там происходит. Мальчишка, блин, в два раза крупнее Васьки. Ну нет, я с мальчиком не стал разговаривать, разговаривал с папой мальчика. Быдловатым владельцем маршруток. Хорошо говорили. Я так особенно. После этого моего сына никто трогал не смел и вообще косо смотреть.

И вот когда у меня всё это перед глазами вставало, мне дурно становилось. Я понимал, что это будет страшно. Дети будут вне себя. Про Сашку вообще молчу. За мать переживаю. По поводу матери у Ворошилова тоже были указания. Но это было сверх того, что я и так знал — что Саша не оставит её. И по поводу Саши было много указаний. А ещё зачем-то написанные письма. Не на сейчас, а на потом, на всякий случай.

— И вообще, ты прям так сейчас смущаешься, глядя на тачки, как будто бы это не тебе достанется.

Вася потёр подбородок.

— Бать, ты прям странный.

— Да нет, я просто скучаю.

И год в разводе, который у нас с Сашкой был, он действительно отпечатался и на семье, и на наших отношениях с детьми. И вот когда вроде бы в отношениях развода наступил штиль, мне показалось правильным побыть хоть немного с детьми.

Вытащил вечером Ваську на теннисный корт. Зажёг сын нехило так, что с меня три пота скатилось.

— А ты это, — сидя на скамейке и прокручивая ракетку в руках, начал Вася. — Ты с мамой ничего не собираешься?

Я вздохнул.

— А что? Что я собраться должен? Вась, у меня за её спиной была вторая семья. Окей. Всё можно простить. Измену можно простить. Другую женщину можно простить. Другую семью нельзя простить. Мать согласится. Я больше чем уверен, что если я сейчас приду, встану на колени перед ней и скажу всё, что есть у меня сейчас на душе, она согласится. Она простит меня.

Да, я отдавал себе отчёт, что если Сашка узнает о том, что со мной происходило, она если сначала даже не простит, но всё равно дёрнется навстречу. Просто по-другому, потому что не может быть. А потом простит и похоронит себя, можно сказать.

— Да, только дальше-то? Мама простит и что ты думаешь её не будет задевать ситуация того, когда я буду уезжать, проведывать там детей? Или ещё что-то? Вась, в нашей истории развода не может наступить ни год спустя, ни пару лет. Наша история развода — это точка, а не многоточие.

И говорить это было неприятно и дерьмово. Но особенно дерьмово было от того, что в ящике стола дома лежали новые результаты обследований. Прогноз был дерьмовым. Я это знал ещё тогда, сидя у Филиппа в больнице.

Я уже тогда это знал.

Но я надеялся ещё повоевать.

Я же не мог оставить свою Саню просто так.

Не мог.

Не имел права.

Саша.

Два месяца спустя.

Мы сидели в переговорной комнате. Только на этот раз напротив меня сидел свёкор. Он брызгал слюной и был недоволен итогом развода. Свекровь попросила меня быть с ней рядом, несмотря на Ворошилова, который не позволил свёкру ни разу фыркнуть в сторону своей бывшей жены.

Я понимала её. Это страшно, когда разводишься. Особенно страшно, когда разводишься с таким человеком. Я тоже боялась. Просто страх свой прятала очень глубоко. И плюс — Рубен всё равно был немного другим мужчиной, которого я чувствовала внутри себя, который был у меня в крови. Подсознательно выёживаться может баба, только которая точно знает, что ей за это не прилетит. Вот это было про меня. Я поддерживала дебильную игру Рубена в наш долгий развод, потому что у меня на это были ресурсы.

Сейчас, оборачиваясь назад, я могла, положа руку на сердце, сказать, на что был похож наш год в разводе. Мы оба играли. Я показывала, какая офигенная. Он показывал, как может наигранно злиться. Но при этом ни я, ни он не собирались делать друг другу больно, до поры до времени.

А потом игра закончилась выстрелами, заявлениями и разрушенным миром друг у друга.

Свекор попытался снова высказаться по поводу того, что бабе нельзя доверять в руки бизнес и в этот момент я не выдержала:

— Мужчинам, которые не могут удержать член в штанах, тоже нельзя доверять в руки бизнес. Вы его разбазариваете на внебрачных детей и используете в качестве манипуляции.

Мне было уже лениво доказывать что-либо по десятому кругу своему свёкру. Свекровь положила ладонь мне на пальцы и легонько сжала, показывая, что: «спасибо, Саша, мне этого не хватало.»

Я мягко улыбнулась.

Моя мама заявила, что как только все манипуляции, в которых нужно будет присутствие моей свекрови, закончатся, она вместе с ней уедет в круиз. Папа на это смотрел с непоколебимостью Атланта, но в глазах мерцало такое, что я переводить не намерена была. Там было что-то про борщи, про пирожки капустные и о том, на кого ты меня, сироту, бросаешь.

Я делала ставку на то, что к осени отец сам вывезет жену и бывшую родственницу куда-нибудь, чтоб только всё у него было под контролем. Да, мама папе не давала спуску. Особенно когда всё дело с разводом, с Абрамовым стало разгоняться. И я иногда сидела и смотрела: а ведь вот отец у меня вроде бы сильный мужчина, вроде бы уверенный в себе мужчина, очень состоятельный глава семьи. Но при этом — как мама скажет, так и будет.

Могла ли я сказать, что выходила замуж по этому же принципу?

Рубен — сильный мужчина и всё в этом духе. Но при этом, как я захочу — не всегда так было. И, положа руку на сердце, если бы всё было как я захотела — он бы мне не изменил. Так что этот вариант не прокатывает.

И после у меня возвращались мысли к Беркутову, который, глядя в глаза, заявил: «маменькин сынок, перспективный подкаблучник». Может быть, я просто, если когда-нибудь сойду с ума, чокнусь и решу, что мне очень скучно, должна буду выбрать кого-то похожего на Беркутова. Я не знала.

Через полчаса, Ворошилов встав со своего кресла, щёлкнул фирменной ручкой и тяжело вздохнув, заверил:

— Достаточно. Мы насмотрелись на выступление и ничего более предложить не можем, кроме тех условий, которые выставили. Следует завершать.

Адвокат свёкра попытался ещё раз попробовать иными словами добиться своего, но Ворошилов раздражённо, как будто бы отгонял муху от лица, взмахнул ладонью и фыркнул:

— Имейте честь. Не надо так унижаться. Выглядит мерзко.

От этого свёкра ещё сильнее понесло. Ворошилов, щёлкнув последний раз ручкой, произнёс:

— Не задерживаю.

Свекор уходил, бросая в мою сторону проклятия. Когда за ним закрылась дверь, я посмотрела на свекровь и пожала плечами.

— Вот видите, не всё так страшно.

— Саш, страшно. — Тихо произнесла она.

Я наклонившись, чмокнула её в щеку.

— Нормально. Мы и не такое выдержим. Можете пройти ко мне в кабинет. Мы сейчас с господином Ворошиловым закончим обсуждать всё и я вас отвезу домой.

Свекровь поспешно кивнула, поблагодарила Ворошилова и быстро исчезла за дверью переговорной.

Ворошилов глядел на меня с нескрываемым любопытством.