— Александра! Александра!

Вспышки били в глаза. Били настолько сильно, что я в какой-то момент потеряла координацию, сделала шаг назад, неуверенный и ломкий. Оступилась, чуть ли не подворачивая ногу, и попыталась оглядеться.

Толпа была небольшой, но пугающей в своём нахрапе. Меня оттесняли к дверям гостиницы, делая ситуацию какой-то фатальной. Я вдруг снова ощутила себя достаточно беспомощной — меня против моей воли загоняли в угол, пытались сделать что-то со мной. Это было настолько чудовищно, что мороз по коже и пот холодный по спине.

— Александра, а правда ли то, что после случившихся событий вы написали заявление на господина Симонова?

— Александра, — звонкий голос откуда-то издали, — а что вы можете сказать по поводу того, что некоторые разводы должны заканчиваться в зале суда?

— Канал семейный. Александра, вы осветите проблему разрыва в именитой семье? Вам кажется, что если бы вы были замужем за менее известным и состоятельным человеком, то вам бы не пришлось пройти весь этот ад?

В голове звенело, и я не могла связать двух слов впервые. Хотя я была привыкшая, я выступала перед инвесторами. Я очень часто на всех собраниях выступала перед партнёрами. Я вела зарубежные переговоры и умела работать на публику. Для меня это было в последние годы как неотъемлемая часть меня. Я никогда не страдала тем, что не могу связать двух слов.

Но прошедшая ночь перетряхнула меня, переломала и, запихав все кости с обломками, с кусками мяса внутрь, заставила заново учиться жить.

Попробуй, вот такая вот вся искорёженная, быть сильной.

Глаза заслезились. Я попыталась зацепиться взглядом хоть за что-то, не бьющее мне в лицо вспышками. Мне под нос сунули микрофон. Холодный, влажный металл упёрся в губы. Я чуть было не завизжала, потому что это было слишком триггерно. Вспышками в голове всплывали воспоминания, где Рубен был другой, где я с затаённым, едва сдерживаемым желанием принимала его, целовала, и я хотела, чтобы он владел мной.

Калейдоскоп чувств и эмоций закружил. На глаза навернулись слезы. Контраст воспоминаний и вчерашнего вечера ударил по самообладанию самой большой кувалдой.

Я облизала губы, отстраняясь от микрофона.

Короткая, трусливая мыслишка: развернуться, залететь в холл гостиницы и вызвать полицию, вызвать охрану. Вызвать хоть кого-нибудь, кто эту шоблу разгонит в разные стороны.

Коршуны! Падальщики! Твари!

Какая-то скотина слила заявление!

И когда поднялась злость, я вдруг осознала, что в целом у меня почти тот же самый пистолет в руке.

— Александра, скажите, будут ли применены какие-то ответные действия на поступок вашего бывшего супруга, Рубена Симонова?

— Александра, скажите: следствием изнасилования может быть финальный раздел “Корники” или “Лидала”?

— Александра, просветите…

И в этот момент я поняла, что да, я могу сейчас струсить, развернуться, убежать и расплакаться в номере, как этого хотела со вчерашнего вечера. Но это, наверное, слишком просто.

Я перехватила микрофон, расправила плечи, вскинула подбородок.

— Господа, если вы перестанете теснить меня к дверям гостиницы, поверьте, я быстрее отвечу на ваши вопросы.

Толпа притихла.

— Благодарю за микрофон. — Взмахнула железякой и очаровательно улыбнулась. — Давайте по порядку. За сплетни и досужие разговоры по поводу какого-то нелепого акта насилия, произведённого бывшим супругом, мне кажется, следует уточнить, что будет касаться этой темы — будет караться преследованием законом. Потому что это клевета, ложь и происки врагов. Что касательно раздела “Корники” или “Лидала” — холдинг не делится. Даже несмотря на то, что владельцами фирм будут являться абсолютно разные люди. Что касательно каких-либо действий в отношении моего бывшего супруга, — я оскалилась, не давая повода для того, чтобы потом фамилию Суворова трясли как грязное белье. — Я не представляю, какие могут быть ответные действия по отношению к человеку, с которым я прожила на протяжении двадцати лет в счастливом законном браке. С которым я родила двоих детей. Поэтому все домыслы и ложная информация относительно каких-то заявлений не имеют под собой никакого основания и будут разнесены нашими адвокатами в ближайшем времени.

Мне казалось, что я сейчас не оправдывала Рубена, а защищала себя. Потому что это закономерно, что если я сейчас расплачусь, убегу — все и так будут знать, что произошло. А сейчас, пока у журналистов есть какие-то ниточки, может быть, где-то сделанные скрины заявления, хотя в принципе это тоже можно выцепить и ещё написать заявление о клевете и о подлоге бумаг.

— Александра, но у нас есть достоверная информация…

— Ваша достоверная информация называется дезинформация. — Высокомерно произнесла я, вскидывая повыше подбородок. — Если вы продолжаете собирать сплетни из жёлтой прессы, то я не понимаю, в чем ваше отличие от неё. Я так понимаю, канал “Семейный”, который желает получить моё интервью относительно моего развода — не будет акцентировать своё внимание на слухах и порочащей честь и достоинство информации.

Журналисты притихли. Одна особенно мерзкая, в голубой кофточке с вязанной рюшей по воротнику, вылезла вперёд.

— Александра, у нас есть доказательства того, что произошедшее накануне сегодняшнего дня было правдой.

— Вы всегда можете эту правду уточнить у моих адвокатов. Но в этом же случае мои адвокаты тоже захотят уточнить, где и когда вы получили ту или иную информацию. Даже если бы какое-либо заявление было, то каким образом вы могли его забрать из правоохранительных органов?

Толпа напрягалась.

Толпа хотела крови.

Толпа хотела грязных подробностей.

— Александра, но если дело так обстоит, то как вы можете прокомментировать эту ситуацию?

— Александра, а если вы не даёте никакой информации по этому вопросу, можно ли считать, что конфликта как такового не было?

— Александра, если подтвердится, что наша информация не ложная — как вы будете себя вести в дальнейшем?

Я понимала, что у меня дыхания не хватает всех их переубедить. Но ещё я понимала, что сдаваться невозможно. А одной стоять — безумно тяжело.

Я сделала шаг назад и тяжко вздохнула. Опустила глаза, чувствуя, что прошлой ночью я потеряла не что-то эфемерное, потеряла что-то важное — его, за своей спиной.

Его, постоянно повторяющего: “ты же у меня самая крутая девочка. Я знаю, у тебя все получится”.

И сейчас, не ощущая этой стены, мне было страшно.

Но ровно до тех пор, пока толпа не расступилась.

— Саш… — Выверенный, холодный голос.

Саша.

Рубен выглядел препаршивейшим образом: осунувшийся, потемневший, с залёгшими тенями под глазами, с испариной на лбу, в несвежей рубашке, поверх которой был накинут тёмный бомбер.

Меня аж всю перекосило от этого зрелища и понимания того, что сейчас вспышки будут на нём, а он не выглядит как счастливый муж, который развёлся с бывшей женой.

Но перед ним тем не менее расступилась толпа, и Рубен, замерев в шаге от меня, старался по взгляду понять, что происходит. Я чувствовала это напряжение, которое повисло между нами.

Он боялся сделать шаг. Он боялся что-либо сказать. Он даже руку протянуть мне боялся. А я знала, что вторая рука прострелена.

Я сглотнула, рассматривая бывшего мужа, и облизала губы.

Одно маленькое решение.

Один шаг.

Момент.

Секунда до того, как можно похоронить жизнь, труд, двадцатилетний брак. Всего лишь секундная заминка.

Я её не допустила.

Я протянула руку и погладила Рубена по локтю.

— Здравствуй. — Улыбнулась очаровательно и сияюще.

Сделала шаг вперёд, разворачивая Рубена к камерам.

— Господа журналисты хотят узнать последние сплетни из нашей с тобой жизни. Приплели здесь какое-то непонятное насилие. Что ты можешь сказать по этому поводу?

А журналисты замерли, рассматривая нас, как лабораторных мышей.

Рубен растерянно взглянул на меня, и я, ещё раз улыбнувшись и подмигнув девке в голубом с дебильными рюшами, заметила: