— Уже доложили?

— Да, Лен, доложили. Идём, поговорим.

Я вышел на балкон и опёрся здоровым плечом о стену.

— Ты понимаешь, что творишь? Он лежал с аллергией. У него все отекало. И ты его кормишь сейчас шоколадом? Ты дура или как?

— Знаешь, что Рубен? — Лена вдруг встала в позу. Видимо хотела сыграть на контрастах, что в один момент она такая глупенькая, наивная девочка, а в другой момент она бац и светская львица. — А я пришла к выводу, что мне плевать на твоё мнение. Вот, как тебе плевать на то, что я загибаюсь в декрете с двумя детьми, так и мне плевать на твоё мнение. Я считаю, что не бывает аллергии. Мой ребёнок здоров.

— Ты больная? — Только и смог уточнить я и сделал шаг вперёд.

Лена ощетинилась. Выставила руки, намекая на то, что ещё шаг и мне не поздоровится.

Но я тряхнул головой и в ней тут же зазвенело. Постарался взять себя в руки, не психовать, и тяжело задышал.

— Знаешь, что, Рубен? Я вообще считаю, что в нынешней ситуации мне стоит обратиться в суд для установления времени того, когда ты можешь посещать детей. А ещё мне необходимо от тебя получать фиксированную сумму алиментов. А не так, как ты решил. А её будут рассчитывать исходя из формулы двадцать пять процентов от твоего дохода.

Она пыталась выкрутить мне руки и апеллировала тем, что может все решить законным путём.

Идиотка, детей двое, другой процентаж.

— Лен, не беси. — Тихо произнёс я, понимая, что нет ресурса на то, чтобы ещё и её ставить на место. — Я тебя прошу: не беси. Ребёнку надо вернуться в больницу. Я его заберу сейчас и уедем. Няня до сих пор на месте.

— Мой ребёнок никуда не поедет. Если ты желаешь участвовать в жизни моих детей на полноправной основе, то будь добр как-то легализовать своё нахождение рядом с моими детьми. Хочешь, пожалуйста, я поставлю свою закорючку в свидетельстве о браке. В другом случае — мы с тобой будем все решать только через правовое поле. Я не пойму, ты чего добиваешься? Ты хочешь, чтобы у меня лопнуло терпение? Ты просто дождался того, что у меня терпение лопнуло. И как бы ты сейчас не поступил, я буду настаивать только на том, чтобы спросить с тебя по закону.

— Пусти. — Холодно вздохнул, желая зайти с балкона, но Лена заградила мне путь, и качнув головой, взмахнув у меня перед носом пальцем, она продолжила:

— И вообще, знаешь, что, Симонов? Мне кажется, ты почувствовал себя немного Богом. У тебя баба сидит в декрете, а ты куражишься со шлюхами и проститутками.

— Да. Отлично. А ты чем думала, когда рожала от меня детей? Если я от жены к тебе гулял. Ты, что надеялась, что у тебя между ног золотое руно припрятано? И я вдруг перестану гулять? Или как?

Я взбесился и мне действительно надо было зайти, забрать Захара и отвезти его в больницу. Но Ленка, словно предчувствуя, что будет такой расклад, вцепилась в меня и зарычала.

— Пока ты меня не дослушаешь — ты никуда не уйдёшь. Довольно! Я насытилась тем, что ты относишься ко мне, как к какой-то бродяжке! А я вообще то единица, которая родила тебе детей.

— А ты меня спросила твою мать, мне нужны эти дети? — Зло произнёс я, хватая её за горло.

Выбесила. Серьёзно, выбесила.

Лена оскалилась и вцепилась ногтями мне в запястье, желая разодрать кожу. Зарычала.

— Я тебя не просил рожать. Я тебе говорил о том, что это лишнее. Но нет, ты же у нас, как надеялась, что если не своим “золотым руном”, так детьми меня к себе привяжешь. Глупо, Лена. Глупо. За свою самонадеянность сейчас перекладывать ответственность на меня. Ты хотела детей — ты рожала. И своих детей я не брошу.

— Да, пойдёшь в суд.

— Отлично. Зашибись. Только поверь, из суда ты выйдешь ни с чем. Потому, что детей я заберу. Хватит.

Я дёрнулся, желая пройти мимо, а Лена вцепилась в меня. Я уже шагнул в зал и слава Богу, была только Аурика, которая ничего не понимала. Захар сидел в своей спальне.

Я пошатнулся, ощущая, что меня слегка повело и дёрнулся в сторону Лены. Лена влетела плечом в дверной проем и взвизгнула. Я качнул головой и пытаясь выровняться, схватился свободной рукой за косяк арки, которая вела в зал. В этот момент, я сам не понял, как так произошло, но я оступился и что-то тяжёлое легло мне на голову.

Осколки, брызги и женский визг, парализующий и истеричный.

Я дважды моргнул глазами, пытаясь прийти в себя. Но понял, что ни черта не могу разглядеть.

Все плыло.

И плыло настолько сильно, что ноги подкосились.

Саша.

Он все-таки угробил себя!

И эта мысль пришла не с расстройством, паникой, истерикой, а с какой-то усталой констатацией факта — он все-таки угробил себя.

Первым дёрнулся, как ни странно, мой отец. Я стояла и смотрела, как папа пытается привести Рубена в сознание, собирается его перевернуть. Я, повернувшись к Гончарову, произнесла:

— Реши этот вопрос.

— Ему надо в больницу. Ему надо лежать и приходить в себя, Саш. — Марун посмотрел на меня долго и пристально.

Я пожала плечами.

— Рты заткни медикам и все. Позвоню Филу, сам он не будет трепать языком и работников своих приструнит. Но ты будь готов рты заткнуть.

И в голосе было столько равнодушного спокойствия, что, мне кажется, у меня отец побледнел, когда услышал эту фразу.

— Саш? — Переспросил папа и, перевернув Рубена, похлопал его по щекам.

Его адвокат тут же потянулся с графином, чтобы поплескать в лицо. А я, ещё раз глянув на Гончарова, произнесла:

— Ему нужно в больницу. Причём уже как несколько дней. Я понимаю, чем это грозит, но и ты пойми, что в этой ситуации надо поступить максимально обходительно и конфиденциально. Все это глупости, что это сразу вылезет в прессу. Рты заткни всему медперсоналу, а Филипп не захочет усугублять.

Марун встал из-за стола и коротко кивнул. Я обошла своё кресло и склонилась над Рубеном.

— Саш, это что происходит? — Недовольно уточнил отец.

— Я тебе уже рассказала, что происходит. Он не поехал в больницу, вот и все. Сейчас это результат того, что он опять не захотел брать на себя ответственность. Он не подумал о том, что, упаси боже, что случится, и его семья окажется в самом плачевном положении.

— Ты с ним разве не собираешься ехать?

— Нет. — Холодно заметила я, складывая руки на груди. — Ты прекрасно знаешь мою позицию в этих ситуациях: если человеку плохо — он идёт и что-то делает. Если человеку плохо и он сидит, продолжает ныть — значит, ему хорошо. Если бы Рубену было действительно плохо — он бы взял и поехал в больницу. Но нет, Рубену было хорошо. Поэтому он припёрся сегодня на разговор.

Я присела на корточки и, положив ладонь на грудь бывшего мужа, похлопала несколько раз. Смочила руку и провела ледяной ладошкой по щекам. Рубен слабо приоткрыл глаза. В этот момент Марун, наклонившись, приподнял его.

— Так, Рубен Савельевич, давайте-ка мы с вами поедем…

— Никуда не надо ехать. — Сквозь зубы процедил Рубен, стараясь оттолкнуть от себя Гончарова.

Я тяжело вздохнула.

— Да, давайте мы никуда не поедем. — Вздохнула, агрессивно глядя на бывшего. — Да, давайте мы без написанного завещания сейчас оставим всю ситуацию и в итоге дождёмся того, что мои дети окажутся в самом незавидном положении. Так, Рубен?

— Саш, ты понимаешь…

— Я все понимаю. Я прекрасно знаю, что нужно сделать в этой ситуации. Если ты ещё до этого не додумался, господи, за каким идиотом я была замужем!

Развернувшись, я вышла из кабинета, и отец увязался за мной. Из-за стеклянной двери я посмотрела на то, как Рубена вывел Гончаров вместе с его адвокатом, и поспешно кивнула.

А когда заперлась у себя, отец не дал побыть наедине.

— Так, у вас что-то происходит. Это что-то мне не нравится. Я против каких-либо кадровых перестановок на данный момент.

Я закинула ноги на край стола, потянулась и сжала пальцами виски.

— Да, конечно, сейчас ты не против кадровых перестановок, когда начинается какой-то трындец. А пока было все спокойно, можно было меня подкладывать под Абрамова. Отлично. Гениально. — Я поаплодировала отцу и напоролась на недовольный, раздражённый взгляд.