— К вам кто-нибудь приедет? — Тихо спросил врач, наклоняясь ко мне.

— Как операция прошла? — Выдохнул я сквозь зубы и закатил глаза.

— Мы с вами об этом поговорим позднее. Всё, что у нас было запланировано — мы сделали. Но есть одно но…

Всегда, даже в самый счастливый момент, когда приходит понимание, что все планы завершились успешно, всегда появляется вот это вот проклятое «но».

Я зажмурил глаза.

— Нет, ко мне никто не приедет.

— Тогда вам нужна сиделка.

— Да. Сиделка.

— Вы придёте в себя и сможете спокойно передвигаться часов через шесть. У вас стоит катетер. Не переживайте, всё в порядке. Вы пока находитесь не в своей палате, а в постоперационной.

Я мотал головой, отказываясь верить в то, что помимо операции, из-за которой я был сам не свой, меня ждёт ещё какое-то треклятое «но». И тем не менее, после укола — то ли снотворного, то ли успокоительного, то ли обезболивающего — я снова провалился в сон.

Сашка сидела напротив. Мы были на турбазе. Только уже не такой, как в молодости, а современной, с отдельными домами, с бассейнами возле. Она сидела в окружении соцветий черёмухи и улыбалась. Скромно и немного грустно.

— Вот видишь, а ты боялся.

— До сих пор боюсь. — Честно признался я, пододвигая к ней чашку с чаем, как она любила — янтарного оттенка с каплей меда.

— Не бойся. Я же знаю, что ты сильный и ты всё сможешь. Не для себя, так для меня.

Очнулся, когда солнце уже заглядывало в окно. Медсестра стояла надо мной и улыбалась.

— Сейчас мы будем вас готовить к переводу в палату. У вас всё хорошо.

— Где мой лечащий? — Тихо спросил я, перекатываясь головой по подушке.

— Будет чуть позже. В районе девяти часов утра. А сейчас начало восьмого.

Медсестра поспешно скрылась с глаз моих, оставила меня в палате, которая насквозь пропахла медицинским спиртом, медикаментами и какой-то хрустящей стерильностью, которая бывает только там, где вот этот дурацкий кафель на стенах до середины.

Дерьмовое состояние было. А голова потрескивала. Казалось, как будто бы внутри шар воздушный надувался и распирал черепную коробку. Паршивое состояние, ни капельки не заставляющее думать, будто бы всё прошло успешно.

Меня перевели в палату и ближе к обходу я даже смог сесть в своей койке. Напихал под спину подушек.

— Здравствуйте, здравствуйте, Рубен Савельевич. — Медленно вошёл в мою палату хирург и пододвинув кресло, опустился в него, сложив пальцы домиком.

— Я так понимаю, новости какие-то дерьмовые?

— Я бы не сказал, что новости дерьмовые, но… Выпирающую стенку сосуда мы исправили.

Он посмотрел мне в глаза, заставляя думать о том, что с такой физиономией никогда не говорят о чём-то хорошем.

— Но в процессе операции было замечено потемнение вот в этом отделе. — Он открыл свою папку и вытащил снимки.

— И о чём это говорит? — Тихо уточнил я, не зная, к чему готовиться: то ли хоронить себя заживо, то ли ещё что-то.

— Это говорит о том, что необходима повторная операция. Мы ждём результаты гистологии: злокачественная это опухоль или нет. Они будут готовы в конце недели. И сами понимаете, даже если это злокачественная опухоль, мы не можем её трогать. Тем более пока она не пустила корни и не создаёт никакой проблемы — лучше убрать всё сейчас.

— А какие шансы? — Тихо спросил я, криво улыбаясь.

— При вашем состоянии, при том, как вы перенесли операцию, я думаю, что у нас очень хорошие шансы.

— А если это не трогать?

— Если это не трогать… — Он растёр ладони, словно бы они у него постоянно мёрзли, и тяжело вздохнул. — Если это не трогать, то со временем состояние будет ухудшаться. И нельзя доводить. Если гистология покажет агрессивность этого новообразования, то проявятся смежные проблемы.

— Откуда это вообще? Как так случилось?

Он смотрел на меня с грустным выражением лица.

— Никто не может сказать, почему так происходит и из-за чего с людьми такое случается. Оно просто есть. А наша задача — по максимуму обезвредить и помочь. Что вы скажете по поводу операции, Рубен Савельевич?

Я тяжело вздохнул.

Внутри было понимание — хорошо не будет.

Гистология точно покажет злокачественность.

Саша.

Ноябрь.

Первый снег запоздал и выпал только в двадцатых числах ноября, но к утру уже растаял.

Меня перетряхнуло. Уже было намного больше, чем год, как я в разводе. Уже было намного больше, чем несколько месяцев, как мы с Рубеном нигде не пересекались.

Радовало ли меня это?

Да. Спокойствие иногда синоним счастья.

«Лидал» переживал сейчас время перестановок. Я искала себе очень дельного и мозговитого заместителя в надежде на то, что смогу немного иначе построить свою жизнь. Ксенька бегала теперь у меня на поручениях и отчаянно старалась не облажаться. В какие-то моменты я её тормозила, объясняя, что лучшее — враг хорошего. Но Ксюша не хотела по-другому. Вася, периодически выползая из своей работы и из учёбы, цокал языком, глядя на сестру, и поддерживал все мои решения.

Да, снег в этом году запоздал. Поэтому я переступила с ноги на ногу, выйдя из машины, и поморщилась от зябкого сырого воздуха, который влезал даже под пальто. Отвратительно. Настолько отвратительно, что мне хотелось куда-нибудь выбраться к солнышку, к морю и там, где я не буду особо думать о том, что меня ждёт завтра.

Да, иногда спокойствие — это синоним счастья. Только какое-то оно несчастливое почему-то.

Я отдавала себе отчёт, что мне достаточно знать, что у Рубена всё в порядке. А ещё я отдавала себе отчёт, что, возможно, когда-нибудь я смогу без боли на него смотреть. На свадьбе Ксюши или Васи я встану рядом с ним и мы вместе скажем самые искренние поздравления, которые могут быть у родителей.

Ещё я отдавала себе отчёт, что когда-нибудь мы с ним пересечёмся в зоне любви к его матери. Она старалась сейчас изо всех сил построить по-другому свою жизнь. Переехала в квартиру на Озёрных прудах и потихоньку обживалась. Я знала, что эту квартиру покупал Рубен уже после брака под актив. Но всё же, когда свекровь сказала, что, может быть, ей понадобится помощь, я не отказала. Несмотря на то, что переезжала она в недвижимость своего сына.

Я отдавала себе отчёт, что когда-нибудь мы где-нибудь с ним столкнёмся и возможно, это будет не так, как раньше. Потому что красной нитью висело в сознании: я начинаю его забывать. Не так, что он вдруг исчезает из моей памяти. А так, что я теперь, наверное, почти не вспоминаю о нём как о мужчине, с которым я прожила безумно много лет. Меня уже не давит так сильно его кабинет. Я не кричу в нём и не плачу, не жгу старые свадебные фотографии. Я отношусь к тому, что у нас с ним общее прошлое, как к очень красивой истории любви. Я ценю эту историю любви. Но я перестала болеть из-за того, что она закончилась.

Пугали ли меня эти мысли?

До ужаса.

Иногда просыпалась и пыталась восстановить в памяти всё то, что у нас было с Рубеном в последнее время. А потом сама себя осаживала: «Саш, ты с ума сошла? Зачем тебе это? Ты выздоравливать начинаешь. Это нормально, что тебе сейчас хочется, как после ветрянки, старое пятнышко расчесать. Всё нормально. Действительно, всё хорошо.»

— Александра. — Мягко произнёс Гончаров, когда я поднялась в свой кабинет.

— Рада видеть. — отозвалась я и наклонившись, поцеловала Маруна в щеку.

— Я всё подготовил. Можем начать переговоры уже сейчас.

— Да, я только попрошу, чтобы нам в середине подали чай, и всё будет отлично.

Марун улыбнулся, кивнул.

Переговоры были со старым партнёром и ничего нового мы друг для друга не сказали. Это было ситуацией того, что мы просто закрепляли старое сотрудничество посредством новых условий.

— Ох, Александра, — мягко произнёс Вадим Викторович. — С вами работать — одно удовольствие. Мало кто может настолько чётко и без нервотрёпки выполнить все условия.