— Пап, пап, ну пожалуйста, пап.

Вася, придерживающий меня за локоть и боявшийся посмотреть на отца.

При больнице был небольшой отель.

Тяжёлые секунды ожидания, которые перебирались в минуты, становясь часами. Я знала, что приехало несколько хирургов для того, чтобы провести повторную операцию, если состояние не будет улучшаться.

Арс, от которого остро пахло сигаретами и ментоловой жвачкой. А он ведь бросил курить. И мои ледяные ладони, которые временами начинали синеть.

Чувство беспомощности. Чувство холода. И тишина в палате, когда я поднялась к нему ночью.

— Я не могу без тебя. — Надтреснутый голос. — Ты нужен мне живой. Ты нужен мне здоровый. Только так я могу быть без тебя. Я тебя толкала последний раз, считая, что успею ещё обнять. Не успела.

Вторые сутки.

Тяжёлые и муторные. Разговоры с врачами через переводчика.

Какого чёрта его понесло за рубеж?

В Москве прекрасно мог прооперироваться.

Серьёзные лица, без капли проблеска сочувствия и осознания того, что сейчас происходило страшное. Я и не знала, почему Рубен так решил. И казалось, что конца и края этому не будет видно.

Свекровь была в таком подавленном состоянии, что я боялась за её здоровье так же сильно, как сейчас за состояние Рубена. Я бы очень хотела пережить это всё одна. Но понимала, что если не получится, то я поступлю как эгоистка и даже мать не сможет последний раз поцеловать сына.

Дерьмовое время.

Сколько всего прошло с момента операции, я не помнила. Просто было дурацкое осознание того, что его жизнь утекает сквозь пальцы.

Рано утром, когда медсестры зашли для проведения всех манипуляций, я всё так же сидела в кресле, подпирая подбородок ледяной рукой. Они начали что-то говорить и резко нажали на кнопку вызова врача. Я дёрнулась, соскочила. А потом хриплый стон заставил заледенеть.

— Пить хочу.

Рубен с трудом взмахнул рукой.

Какая же козлина! Какая же козлина!

Врачи заполнили палату, вытолкнули меня. Ворошилов словно бы по сигналу появился в коридоре.

— Что произошло? — Взгляд насторожённый, холодный.

— Он очнулся.

Ворошилов тяжело вздохнул.

Мы провели у палаты больше полутора часов и только потом врач вышел, объяснил на английском, что не надо сейчас нагружать господина Симонова.

Но я уже не слушала.

Я зашла в палату.

Рубен осоловело гулял взглядом по мне. А потом, прикрыв глаза, прохрипел:

— Это Ворошилов обосрался, а не я. Надо было тебя дёргать только из-за того, что осложнения произошли.

И звенящий от злости голос Ворошилова Рубену в ответ:

— Твою мать, надо было просто сразу всё сказать своей жене, а не играть в гордого гардемарина-идиота!

Ворошилов, выйдя из палаты, оставил нас наедине. Я не вытирала слёзы, не могла пошевелиться.

Простила.

Хотела ему долгой жизни. Хотела ему всего самого лучшего.

Опустившись в подтянутое кресло, я подобрала ноги и обняла колени.

— Не плачь. — Тихо произнёс Рубен и постарался пошутить. — И не смотри на меня так. Я по-уродски выгляжу. Бошку забрили.

— Да. Забрили — Тихо призналась я. — А ещё у тебя сердце остановилось.

— Так, случается. Не мальчик уже. Сама же знаешь.

Свекровь плакала в гостиничном номере. Молила всех богов, благодарила их за то, что сын жив. Ворошилов стал злющим, как чёрт. Начал дёргать врачей для того, чтобы дали полный развёрнутый ответ по состоянию Рубена.

А я просто сидела в тишине, где понимала, что в этот момент умер не он, слава Богу.

Умерла я, та самая Саша, которая умная, красивая, самостоятельная. Та самая Саша, которая может за себя постоять.

Возвращались домой через четырнадцать дней. Рубен в окружении нанятых медиков. Летели не через Москву, а сразу к себе. Филипп организовал медицинский эскорт, как только самолёт приземлился.

Томительный месяц ожидания.

Когда на дворе вдруг проснулся май, зацвела черёмуха и слегка позднее сирень, Рубен натягивал на себя тонкую шапку, потому что стеснялся. При этом вёл себя немного по-юношески глупо, стараясь убедить меня, что всё в порядке.

— Прости, что так произошло, Саш. Я думал, что обойдётся без экстренных ситуаций.

— Ты не сказал, потому что я бы не бросила.

Мы сидели во дворе его дома возле фонтана. Я на широком бортике, а он на скамейке рядом.

— Я знаю, что мы с тобой никогда не будем вместе. Я знаю это, родная.

Горячие губы коснулись костяшек пальцев. Я грустно улыбнулась.

— Мы с тобой никогда не будем вместе, Рубен. Но это не означает, что если с тобой что-то случится, я холодно заключу: «туда тебе и дорога».

— Знаешь, когда я лежал и не приходил в себя… Я до последнего бежал к тебе. Ты стала моими семью минутами перед смертью.

И горячие слёзы текли из моих глаз и казалось, что я так сильно устала за эту долгую жизнь.

Рубен проводил меня до машины. Наклонившись, криво улыбнулся.

— Я твоим буду всегда. Это не жалкая пародия. Это всё-таки понимание того, что когда женщина даётся Господом — она и болезнь, и панацея. И она самое важное — Божественная благодать и самый яркий грех. Я твоим буду, чтобы ни случилось.

В слезах я ехала до дома, понимая, что там, в больнице, умерла я.

А приехав, зайдя в квартиру, сев на прогретый солнцем пол, я вытащила мобильник.

Старый номер.

И торопливые, быстрые слова:

— Привет, меня зовут Саша. Саша Суворова. Ты знаешь, мы с тобой как-то переспали, а ты назвал меня Соней. Я тебе нос разбила. Когда уходил, ты сказал, что я могу позвонить. Я звоню. Я звоню, потому что больше не могу. Я сломалась. Я почти похоронила мужа. Я сломалась, Виктор. Пожалуйста, прошу тебя Виктор…

— Где ты?

Беркутов.

Иногда кажется, что ты всё в этом мире предусмотрел и по-другому быть не может.

Маленький мальчик, который не разговаривает — не то что не гордость отца-генерала, а скорее позорище, которое надо прятать с бедной женщиной по санаториям, по профильным лагерям. И каждый раз, видя, как мальчишка заикается, начинать хмуриться. От чего мальчик ещё сильнее заикается.

Но несмотря на то, что мальчишка сначала заикался, потом то танцевал, то пел, то играл в драматическом кружке — после восемнадцатилетия наступила армия. Слава богу, к этому времени мальчишка уже всё для себя решил в этой жизни. Абсолютно всё. Поэтому в армии, вместо того чтобы чистить картошку, таскать мешки с песком, он устроился очень хорошо, чем папу-генерала безумно бесил. Как-то так умудрился договориться через его голову, умудрился наладить контакты и устроил своеобразную подпольную торговлю в казарме.

Папа вечно был недоволен. Из-за этого злился на мать, которая вроде бы сильная женщина, потому что вырастить из неговорящего мальчика здорового амбала с миллиардным бизнесом — это определённо говорит о силе воли и о её талантах. Но вот эта сильная женщина почему-то напрочь была лишена критического мышления, которое не нашёптывало, а орало на все голоса: «беги ты от своего генерала! Беги!» И это тоже стало подспорьем в выборе жизненного пути для этого мальчишки.

Так что, вернувшись из армии и начав устраивать торговлю уже на гражданке, мальчишка решил, что он не хочет ни семьи, ни жены, ни брака. Детей он, собственно, тоже не хочет. Чудесная маменька с тётушками были вне себя от ужаса: «как так? Мы на тебя молились. Мы всё для тебя. А ты нас даже внуками порадовать не хочешь?»

К тридцати пяти годам матушка с сёстрами стала понимать, что не всё бывает так, как мы предполагаем.

К сорока годам мальчик, который вырос в здорового мужика, уже сам понял: взять в жены одну и, упаси боже, обречь её на боль, на разочарование — это слишком. Лучше оставаться праздником для любой, не принося в её жизни никакой боли и отчаяния. Это ведь намного лучше, зная, что когда ты уходишь, за тобой не льются реки слёз, а есть что-то большее. Например, шепотки: «не знаю, он настоящий джентльмен и мне так, как с ним, не было ни с кем хорошо. Но я понимаю, что он как курортный роман: быстро, приятно, незабываемо. Но жить нельзя постоянно в этом состоянии».