— Вкусный.

— Я знаю. — Мягко улыбнулся я.

И мы застыли с ней напротив большого окна, которое глядело как раз-таки на ресторан, где я собирался забрать заказ.

— Ты как? — Спросил я неуверенный, что имею право на этот вопрос.

— По-разному. А ты? — В тон мне отозвалась Сашка.

Я пожал плечами, пригубливая свой кофе.

— Иногда легко, когда надо решить вопросы по бизнесу. Иногда дерьмово. Тоже по-разному.

Мы смотрели друг на друга, и я отдавал себе отчёт, что одно неловкое движение и станет всё понятно.

— Я по тебе тоскую. — Честно признался я, делая шаг назад. — Прости.

У Саши дрогнула рука.

С натужным упорством продолжала улыбаться она, в то время как я опустил глаза, чтоб не увидела блестящих зрачков.

— Прощаю. — Тихо раздалось.

А следом слёзы потекли.

Саша.

— В июне будет реорганизация в «Лидале». — Тихо произнесла я, когда Рубен довёл меня до машины и дождался, когда я сяду.

Слёзы с лица так и не смахнула. Просто улыбалась натужно, стараясь показать, что всё у меня нормально и не выбила меня его тоска из равновесия. Не выбила. Мне просто было обидно, что это не мы просрали нашу жизнь, а то, что это сделал он.

— Зачем? — Уточнил Рубен, наклоняясь ко мне и передавая пакет из кондитерской.

Я пожала плечами.

— Я хочу нормального заместителя. Придётся пересмотреть весь штат. А в «Корнике» пока всё стабильно?

— Реорганизация не требуется. Если тебе кто-то нужен, кого ты очень хотела бы увидеть в «Лидале», думаю, мы сможем это устроить.

— Последнюю рубаху мне отдаёшь?

Рубен пожал плечами. Холодный ноябрьский ветер растрепал его волосы. Он снова поднял воротник, постарался вдавиться в него поглубже, даже плечи приподнял.

— Да не то чтобы. Просто я не такой требовательный, как ты. Я вполне найду через эйчара кого-нибудь на пустующую должность.

Я покачала головой.

— Дурак ты. Дурак.

— Умный бы так не поступил. — Шмыгнул носом он.

— Не мёрзни. — Мягко улыбнулась я и наконец-таки дозрела до того, чтобы вытерть щёки.

— А ты не грусти.

Его пальцы поймали мою ладонь и сухие горячие губы оставили отпечаток на костяшке пальцев.

— Хорошего чаепития.

Рубен отстранился и закрыл дверь моей машины. Я включила климат-контроль и передёрнула плечами. Осветила фарами тротуар и выехала с парковки. В зеркале заднего вида увидела, как Рубен прошёл в ресторан.

Я ехала до дома и держалась. Держалась из последних сил.

А потом, когда Васька приехал, я тоже была смиренна и спокойна. Но когда за сыном закрылась дверь и из зала упорхнул аромат карамели и печенья вместе со сладким чаем, я снова упала в ту самую пустоту, которая была в душе.

Прошла в свою спальню: одинокую, холодную и принадлежащую только мне. Включила ночник со своей стороны кровати и посмотрела на пустующую. Зло усмехнулась.

Скоро будет два года, как мы в разводе, а я до сих пор не нашла в себе сил лечь на его сторону кровати. И только сегодня, перебравшись со своей подушкой, которую обнимала и зажимала между ног, я легла на ту сторону. Лежала, гладила угол одеяла и тихо шептала, совсем глупо и по-идиотски:

— Я по тебе тоже тоскую.

Когда-то крепкая семья — сегодня чужие друг другу люди, которые предпочитают каждый в своей жизни по отдельности тосковать. Развод не страшен. Не страшна измена. Не страшно предательство. Страшно вот это состояние, когда понимаешь, что никогда больше не будет ничего вашего. Будет только моё и твоё. Страшно вот это вот осознание, что когда война закончена, победа уже никому не нужна. Сама война так вымотала, высосала все силы, что победа кажется ненужной, пустой и бессмысленной.

Ксюшка словно бы чувствуя, что что-то изменилось, приехала ко мне на следующий день. И почему-то вопреки тому, что было у нас с ней в сценарии, она зашла ко мне в ванну, когда я сидела возле туалетного столика, и, взяв расчёску, стала перебирать мне волосы.

— Он был такой смешной. Я лет в шестнадцать поняла, что пел он мне Кипелова: “засыпай на руках у меня, засыпай.”

Ксюшка улыбнулась, глядя в зеркало и пожала плечами. Я глубоко вздохнула. Дочка взяла фен и стала подсушивать мне волосы. А потом, зачем-то разделив их на две стороны, заплела мне французские косы, которые, конечно, были не настолько длинными, как у неё, но тоже прилично.

— Я очень хочу верить, мам, что вам сейчас будет лучше.

Она наклонилась, обняла меня и прижалась щекой к щеке.

Его копия. Не моя.

Я погладила её по руке и развернувшись, поцеловала в щеку.

— Я тоже хочу в это верить. Потому что, знаешь, ошибиться сейчас очень страшно. Страшно подумать, что можно было бы что-то переделать.

Ксюша обошла кушетку и присела рядом со мной, положила голову мне на плечо.

— Когда-нибудь, я уверена, всё это вспомнится с тихой грустью. Не с болью, как сейчас. А вы действительно будете просто грустить о том, что ничего дальше не случилось и тогда, может быть, я уже буду знать, что всё произошло правильно.

Я обняла дочь и глубоко вздохнула.

— Я в этом уверена, Ксюш. На твоей свадьбе или на свадьбе Васьки мы уже будем смотреть на друг друга с тихой грустью. Не будет больше той оглушающей боли, которую мы причинили друг другу.

Я очень хотела с Рубеном вместе стоять на свадьбе наших детей. Наверное, это был следующий шаг в нашем разводе — остаться родителями.

Да только никто мне не сказал, что мечты не сбываются.

Рубен.

Апрель.

Было странно, но в этот раз я не волновался. Было странно, но в этот раз у меня была холодная голова.

А у Ворошилова были записи, что в случае чего он должен сделать и для кого. Совсем не странно было то, что посадив меня на самолёт в Шереметьево, Ворошилов пожал плечами и тихо произнёс:

— Ты только не обосрись, ладно?

Я закатил глаза.

Оперироваться решил за рубежом, поэтому сначала прилетел в столицу утрясти все дела с Арсом и уже оттуда на операцию. Оформил себе, как и в прошлый раз, командировку, чтобы не было ни у кого никаких вопросов.

А по прилёту мне звонила мама.

— Ты как? Всё хорошо, родной мой?

— Всё сносно, мам.

Настолько, что иногда кажется, будто бы я не живу, а функцию выполняю.

— Зачем ты так с ней?

— Я не знаю. Я опьянел от того, что у меня было. Вот сейчас я трезвый, свежий и у разбитого корыта.

— Знаешь, малыш, — тихий голос мамы, которая, наверное, за мой развод переживала больше, чем за свой. — Женщину убивает не предательство и не измена. — Она шмыгнула носом. — Женщину убивает то, что она учится заново дышать. В то время как тот другой, с которым ты растила детей, с которым ты прожила много лет в браке, которого знаешь как облупленного и замечаешь все его изменения, чёрточки на теле, продолжает жить, как будто бы ничего не произошло. Вот это убивает, Рубен.

— Я не живу, как будто бы ничего не произошло. — Выдохнул я и сам испугался своего голоса — низкого, скрипучего. — Я представляю, как в ночи её кто-то целует жарко и жадно, а поутру гладит ее шёлковые волосы. Я от этого схожу с ума. Ещё я знаю, что появится тот, кому она будет варить борщ или лепить свои фирменные пельмени из трёх видов мяса. И от этого тоже дерьмово. Я не живу, мам, так, как будто бы ничего не произошло. Я доживаю.

— Малыш, — тихо задрожал голос матери.

И я постарался свернуть быстрее эту тему.

— Я всё понимаю, мам. Но я не отец. Я оступился, ошибся. Ошибка моя длилась чёртову дюжину времени. Ошибка имела такие последствия, что их ни одна нормальная женщина никогда не примет и не простит. Но я не живу, как раньше. Я действительно пытаюсь, стараюсь, но у меня не выходит. Без неё небо не то, мысли не те. Вот вроде бы всё та же жизнь и ничего-то в ней не изменилось, кроме её исчезнувшего силуэта в зеркале рано поутру.

— Малыш, пожалуйста, береги себя.