Филипп был собран, сосредоточен и когда я высказала ему все свои подозрения, покачал головой.

— Александра, я к тебе очень хорошо отношусь. В принципе, я к вашей семье очень хорошо отношусь. Поверь, я бы был последним чудовищем, если бы о очень важных событиях не рассказал. — Филипп тяжело вздохнул. — Возможно, мне и стоило бы тебе позвонить в момент, когда у меня оказались все документы на руках. Но мне показалось, это бессмысленно. Это же ни на что не повлияет, а тебе лишние переживания.

— Так что с ним? — Деловито уточнила я и улыбнулась, понимая Филиппа, понимая его реакцию.

— Я бы хотел сказать, что там всё хорошо и всё в этом духе. Но нет. Его вот эти обмороки, то, что он свалился у вас в переговорной — у него было жуткое сотрясение. И мне как специалисту надо было сделать всё возможное, чтобы он с этим сотрясением где-то не бегал. Ну, как сама понимаешь, муж у тебя очень подвижный и неусидчивый. Поэтому мне удалось его задержать всего лишь на неделю. Может быть, за это время он как-то переосмыслил что-то. Я не знаю. Но сотрясение имело место быть. И там, помимо того, что и огнестрельное ранение, сотряс, было такое, что и кожа на затылке поцарапана. В общем, это он не случайно упал. Уточнять я, конечно, ничего не стал. Но подозреваю, была, может быть, какая-то драка, что-то такое.

Я хмыкнула.

— Но сейчас я прописал ему наблюдаться. Я прописал ему контролировать, потому что мы уже не в том возрасте, когда можно так наплевательски относиться к тому, что у тебя в голове. Я всё-таки придерживаюсь той позиции, что нет абсолютно здоровых людей. Бывают недообследованные.

Я прикусила губы.

Я очень хотела надеяться на то, что мне Филипп не врал. А ещё я хотела надеяться на то, что Рубен не предаст меня хотя бы в этой ситуации — не возьмёт и не свалит на тот свет, бросив разбираться со всем тем, что он натворил.

Ксюшка приехала вечером и решила устроить небольшие посиделки.

— Ты знаешь, я с отцом говорила.

Она стояла на кухне и раскладывала клубнику по тарелке. В центре возвышалась шапка из взбитых сливок. Девчачий вечер, он такой.

— И я даже как-то глупо у него спросила: ты себе ещё детей завёл, потому что мы у тебя бракованные? А он так ответил, что подтекст был такой: «Ксюш, это я бракованный».

— Зачем ты мне это рассказываешь? — Тихо уточнила, опираясь плечом об арку, которая вела в кухню.

Ксюша пожала плечами.

— Не знаю. Просто мне очень грустно. Я в детстве смотрела на другие семьи, понимала, что всякое может быть, когда там у одноклассниц родители развелись. Но слушай, я не готова была к тому, что взрослой кобылой сама окажусь в ситуации, когда мама с папой вдруг перестали любить друг друга.

Она очень самокритично относилась к себе. Но немаловажно, что она вот в этой самокритичности как раз-таки и забредала в ловушку того, что ничего не достойна и вообще у неё одна только дорога — выйти замуж за состоятельного мужика. Хотя в принципе она неплохо на работе справлялась. Да, я не говорила о сложных финансовых расчётах. Я не говорила о том, что она может контролировать отделы. Но в ключе того, что ей было поручено — она не ошибалась.

Я не знала, откуда у неё такая сильная самокритичность. Потому что у нас в семье никогда не было, чтобы её кто-то оценивал. Господи, а даже если оценивал, то это делал Рубен и с дебильным восхищением: «моя дочь самая крутая, самая лучшая и самая нереальная.» Вот уж за что, за что, я должна сказать ему спасибо, так это за то, что он никогда не сравнивал своего ребёнка с каким-то чужим. Наши дети всегда были самыми лучшими. В какой-то момент у нас с ним появилось выражение, что мы с ним просто лицемерные твари, которые, приезжая с чужого детского дня рождения, ещё полдня потом будем ходить и рассказывать, какие у нас были офигенные Вася с Ксюшей и какие все остальные нехорошие.

Я подошла к дочери, вытянула руки, обняла её.

— Так бывает, Ксюш. Давай, может быть, слетаем на выходных в столицу? У меня есть шикарный отель на примете, клубные номера со своей террасой.

Ксюша посмотрела за окно и фыркнула:

— Нашла тоже когда предложить. Осень на дворе. Скоро похолодает.

— Ну, это ж не говорит о том, что мы должны с тобой сидеть и молиться на эту погоду? Давай съездим.

И мы действительно на выходных с Ксюшей улетели в столицу. Долгие прогулки и давно желанные экскурсии. Ксюша записывала видяхи, слала Ваське и ещё Рубену. Последний отвечал односложно и в эти моменты я замечала на лице Ксюши тень печали.

А потом дочка вечером недоумённо произнесла:

— Ты знаешь, всё как-то странно. С отцом переписывались и он сказал, что на эти выходные улетел в командировку, и он как только вернётся, тогда мы с ним обсудим все экскурсии по Москве. Ты помнишь, чтобы у него была командировка, мам?

Я закатила глаза, пытаясь воспроизвести в памяти, чем там сейчас вообще занимался Рубен. В «Лидале» он перестал появляться уже, наверное, месяца полтора как. А если и появлялся, то мы с ним не пересекались.

Ну, что ему как бы делать в фирме, которая теперь ему не принадлежит?

«Корника»?

Да, но там не появлялась я. Поэтому сказать сразу так, навскидку, о том, что у Рубена какие-то важные переговоры, я не могла.

Пожала плечами.

— Ну, я, если честно, не знаю.

— Да, просто он всегда, даже когда сильно занят, нормально отвечал. А здесь... Как будто он что-то от меня скрывает. Понимаешь, мам?

Рубен

Было сложно. Было непонятно.

Перед операцией я нервничал, раздражался и не понимал, что из этого всего будет. Ксюшке написал, что я немного занят по работе, поэтому односложно пишу в сообщениях. Врать детям не хотелось. Ну и понимал, что вывалить: «папа поехал на операцию» и всё в этом духе, было для меня сейчас ниже возможного.

Для чего?

Для того, чтобы собрались возле моей койки и сидели, смотрели на меня, как на умирающего старика?

Что ещё я должен был сделать, чтобы семья окончательно во мне разочаровалась?

Я и так принёс не знаю сколько горя этой самой семье. Сашке в особенности. Поэтому даже не задумывался о том, что надо всем это рассказать.

— Рубен Савельевич, вы готовы? — Медсестра зашла и посмотрела на меня с тревожным взглядом.

Я сидел в своей палате, перебирал пальцами фенечку — старая какая-то, нашёл в вещах. Ксюшка плела — красно-белая нитка.

— Как будто бы у меня есть выбор, готов я или нет. Нет, конечно, не готов. — Недовольно произнёс я и передёрнул плечами.

Филипп мне тогда сказал, что он Сашке проехался по ушам. Но вроде как она поверила.

Я передёрнул плечами, и медсестра подкатила коляску.

— Ну, а это зачем? Я что, до операционной не дойду?

— Такие правила, Рубен Савельевич. — Тяжело вздохнула медсестра, и я пересел в коляску.

Здоровый лоб сижу, девчонка меня толкает по коридору. Отлично устроился!

Но с другой стороны, если я сейчас начну пасовать, то потом вот так вот всю оставшуюся жизнь и буду. И то не факт, если сосуд не прорвётся и не долбанёт кровоизлиянием.

Передёрнул плечами, когда подъехали к лифту.

На несколько этажей вниз.

Холодно.

Анестезиолог — здоровенный мужик с широкими руками, пожал мне ладонь и криво усмехнулся:

— Давайте приступим. Чинить вас будем.

Анестезия подействовала быстро настолько, что я даже не понял, в какой момент начали обрабатывать тело. Я просто чувствовал, что не принадлежу себе и откатываюсь куда-то далеко-далеко. Туда, где оказалось, не было моих косяков. Не было ничего дерьмового в моей жизни.

Было только хорошее.

Я не чувствовала ничего. И только, видимо, когда меня стали выводить из наркоза, пришло осознание, что всё закончилось.

Только как закончилось?

Хорошо или плохо — я не представлял.

От наркоза отходил муторно, тяжело. И уже лежа в палате, я понимал, что даже ног не чувствую. Это пугало. Тело, всегда податливое, здоровое и подвижное, вдруг оказалось самым главным предателем. Я не мог нормально пошевелиться.