— А вы что в парке забыли?

— Приехал на свидание. Я же здесь небольшой меценат в институте.

Я сцедила усмешку и глубоко вздохнула.

— И я, подозреваю, забрала кофе вашей спутницы.

— Нет, вы что. Она прибудет через пятнадцать минут. А я между процессом и свиданием устал сидеть в машине, поэтому двинулся в кафе, а потом заметил вашу машину.

Я вздохнула и тихо произнесла:

— Тогда я пойду в сторону озера.

— Саш…

Я остановилась и всмотрелась в глаза Гончарова.

— Если бы я был на сто процентов уверен, я бы, наверное, промолчал. Но поскольку я не уверен, а проверить, сможешь только ты, то я всё же скажу. Когда я привёз твоего мужа в больницу, его слишком долго обследовали. И после этого ход развода изменился.

Я тяжело вздохнула.

— О чём ты говоришь? Что ты подозреваешь?

Марун пожал плечами.

— В промежутке между последним заседанием и разделом холдинга было что-то ещё. Что именно — я не знаю. Есть же такая ситуация — врачебная тайна. Мне никто не выдаст её подробностей. Но вот супруге — вполне могут.

— Это бред. Я бы знала. — Тяжело вздохнув, покачала головой.

— Я просто поделился. Я не требую ничего. Я просто поделился тем, что меня напрягло. И с каких это пор личный Бекингем Ворошилова вдруг становится его подопечным?

Гончаров сузил глаза и фыркнул:

— Что-то в лесу должно было сдохнуть, чтобы Арс изменил своё мнение. Я ни на чём не настаиваю, Саш. Просто показываю, где может быть слепое пятно.

Рубен.

Сентябрь.

— Мне страшно, — сказал я, стоя у себя в кабинете.

Ворошилов сидел за моим рабочим столом и перебирал документы.

— Покрестись, если страшно. — Недовольно буркнул Арс и зашуршали снова бумаги.

Я стоял, смотрел на город, окутанный туманом, и понимал, что как-то всё это дерьмово выходило.

Ворошилов отбросил от себя папку с документами и резко крутанулся в моём кресле, уставился мне в затылок, просверливая две дырки, видимо, чтобы удобнее было добивать.

— Если тебе страшно, значит, ничего не делай. Забери оставшиеся года, которые у тебя есть. И сейчас без эгоизма, а может быть, даже с ним, просто ответь: за что тебе страшно сильнее? Чего ты боишься больше? Смерти или того, что она останется без тебя?

— Второе.

— Значит, засунь в жопу свой страх и не ной мне здесь над ухом. Я и так в твоих бумагах разобраться не могу уже третий день, потому что непонятно, чего ты навертел.

Да ничего я не навертел. Просто на всякий случай Ворошилов должен иметь указания, как поступать с Захаром и Аурикой.

Я понимал, что это моя обязанность — вырастить детей и дать им всё то, что должен дать отец. От этих обязательств я не собирался никуда бежать и желая, чтобы Ксенька с Васькой никогда не были в чём-то ущемлены. Поэтому да, Ворошилову приходилось очень строго контролировать сейчас практически любое моё юридическое действие. И плюсом ко всему он был ещё и юристом моей матери. Поэтому здесь ещё всё сложнее было.

Если я скончаюсь раньше — в дело вступает наследственное право, и это тоже надо было предусмотреть. И Ворошилов злился. Ему приходилось возвращаться из Москвы на те короткие промежутки времени, когда необходимо было его участие. Причём фактическое. И его это не радовало.

Вернувшись к бумагам, Ворошилов пробубнил под нос:

— Мне кажется, я скоро семью уже сюда перевезу. Только из-за того, что имел неосторожность когда-то дать тебе надежду на то, что из меня получится неплохой душеприказчик.

Я фыркнул.

За время последнего общения, я понял, что Ворошилов просто такой человек: старается как можно больнее ударить сразу, чтобы никто не подумал, что в нём ошибся. Логично. Не сволочь, а честный.

— Я боюсь, что мой уход будет для неё больнее, чем всё, что я сотворил с ней сейчас.

— Ну, если боишься, иди попроси, чтобы она тебя за руку подержала. Ты определись, пожалуйста, ты с красивыми или с умными.

Я понимал, что Арс не тот человек, с которым стоит всё это обсуждать.

— У меня операция через неделю. — Сказал я сам себе, прикусив язык.

Ну вот, понял же, что Ворошилов не может ни поддержать, ни как-то своё участие проявить. Он может только огрызаться и высмеивать. Но после фразы о том, что через неделю операция, Ворошилов снова повернулся ко мне и я скосил на него глаза.

— Ты же понимаешь, что там просто надо наложить заплатку на сосуд и тогда всё будет нормально?

А ещё я понимал, что шаги смерти всегда чувствуются.

Я улыбнулся ободряюще.

— Да, ты прав. Это просто мандраж дебильный, дурацкий. Ни на что не влияющий мандраж. Я тебя сейчас только раздражаю тем, что стою здесь и рассказываю, как всё дерьмово.

— Вот-вот. — Недовольно произнёс Ворошилов.

И я постарался больше его не отвлекать.

Запрещал себе встречаться с Сашей. Не хотел, чтобы она что-то поняла. А я мог дать голову на отсечение, что как только мы с ней пересечёмся в каком-то вопросе, касающемся здоровья и всего прочего — она тут же всё вычислит.

Дерьмовато было.

Я съездил к Филиппу на последний разговор. Вот он действительно мог поддержать.

— Я понимаю, что тебе страшно. Я осознаю, насколько это тяжёлый шаг. Но слушай, давай смотреть правде в глаза. Тебя никто не поблагодарит за то, что ты скопытишься раньше срока. Тебе больше отмерено, Рубен. Поэтому ты всё делаешь правильно. Да, я, конечно, бы не хотел, чтобы ты оперировался у наших специалистов. Ты не пойми меня превратно. Я верю в нашу медицину. Я сам в ней варюсь. Но какие-то технологии очень сильно уступают западным. У нас просто из-за сертификации может не быть того или другого препарата, который тебе окажется необходим, понимаешь?

Но я не хотел никуда уезжать, потому что это вызовет много вопросов. Я думал, что тихонечко лягу, прооперируюсь. И мне говорили вообще-то, что это не будет полосной операцией, а это всё будет максимально быстро и через два дня я уже буду горным козлом скакать.

Я склонил голову к плечу и Филипп дёрнул себя за мочку уха, намекая на то, что он здесь разболтался немного лишнего.

— Спасибо тебе за то, что человеком, который рассказал мне всё, что происходит у меня в голове, оказался именно ты. Другого бы я, скорее всего, проигнорировал.

Филипп косо улыбнулся.

Но через несколько дней меня настиг звонок от него.

— Слушай, Рубен, я всё понимаю, у нас есть своя этика. Согласно этой этике, я не имею права ничего разглашать.

Я напрягся, ощутил, как холодный пот скатился по спине.

— Нет, нет, нет. Давай ты сейчас не будешь начинать с этого.

— Да, я могу тебе просто сказать всю правду: твоя жена приезжала сегодня днём. Она практически уверена в том, что с тобой не всё в порядке. И очень сильно, по-дружески, просила помочь.

Саша.

Я отдавала себе отчёт, что Марун не будет просто так лишний раз воду баламутить. Если он что-то сказал, значит, это имело под собой веские основания. Поэтому долго торговаться с собой я не стала и поехала сразу к Филиппу. Не потому, что мне было очень важно узнать, что там с Рубеном. Потому что я хотела себя предостеречь. Я хотела предостеречь своих детей. И, ну как бы самое элементарное, я хотела предостеречь свою свекровь. Потому что если с Рубеном что-то произойдёт, то понятно, что свекровь это будет очень сильно переживать.

Хотя это всё были отговорки. По факту у меня было чувство, что я себе простить не смогу, если он вдруг возьмёт и свалит, оставит всё то, что наворотил здесь — другим ведь придется расхлёбывать.

Нет, нет, я была слишком жестока в этом плане. Не приеду в больницу, потому что ты сам накосячил и сел за руль. Не дам помереть, потому что твои косяки никто разгрести, кроме тебя, не сможет.

Цинично ли это звучало у меня в голове?

Да. Но подоплёку эмоциональную и внутреннюю я сейчас просто не хотела разбирать, боялась, что сорвусь.