Отец проследовал за мной и нахмурился.

— Ну хорошо. Ты собираешься быть просто получателем денег, скажем так.

Он так это неприятно назвал специально, чтобы у меня взыграла совесть: ах, я такая негодница, не буду работать, а буду только получать прибыль.

— Тогда кто остаётся на должности генерального?

— Да хоть черта поставь. — Вздохнув, произнесла я.

И крепкие пальцы сжались у меня на локте.

— А ну-ка посмотри мне в глаза, Александра. — Недовольно произнёс отец, как волчара, чуя запах пролитой крови.

Я тяжело вздохнула и передёрнула плечами.

— Посмотри мне в глаза и, пожалуйста, скажи: то, о чем говорит пресса, действительно произошло?

Саша.

Я сделала максимально легкомысленный взгляд и упёрлась им в отца.

— А о чем говорит пресса? — Улыбка такая неприятная, змеиная.

— О многом. О заявлении на изнасилование, о перестрелке.

Видят боги, мне было очень тяжело сыграть циничный и презрительный смех.

Я все-таки запрокинула голову и ласково рассмеялась, показывая отцу все своё отношение.

— Нет, пап, в этой истории правды столько, сколько может быть в исторических хрониках по поводу того, что не русские сжигали Москву.

— Саш, откуда тогда эти слухи?

— Оттуда, что мы с Рубеном повздорили очень сильно. Когда он приехал ко мне, я заорала о том, что не желаю его видеть и чтобы он к чёртовой матери забрал все свои пожитки. Это было опрометчиво с моей стороны, потому что я как-то не совсем была сведущая, что, оказывается, в запертом сейфе лежал его пистолет, который он неудачно почистил.

Отец нахмурился.

Я понимала, что сказать ему какую-то абсолютно не относящуюся к делу фигню на тему того, что: “ах, это все происки конкурентов, ах, ничего такого не было” — равно тому, что я все признаю. Поэтому я предпочла смешать правду с ложью, чтоб меня точно не поймали.

Я представляла, что может произойти, если в конфликт бывших супругов вмешаются родители. Отец был достаточно человеком прагматично смотрящим на мораль. Про Симонова вообще ничего не стоит говорить. Но что-то в этой истории могло пойти не по плану для них обоих — развязывать какую-то кровную месть, которая однозначно неактуальна в современном обществе, но имеет место быть на уровне диалогов, общения, контактов с теми или иными партнёрами, я все равно не хотела.

— Ну и сам понимаешь, это скандал получился. Он ещё не очень удачно почистил так, что зарядил себе по плечу. Приехала, соответственно, скорая, приехал следак. Тут же начались вопросы: а какого, собственно, демона так произошло, почему оружие лежало в квартире, где вы не проживаете? Потом мы, соответственно, проехались по всем нужным учреждениям. В целом, когда я на психе уехала из дома, все уже было в порядке. Но ближе к вечеру, когда я возвращалась, у журналистов уже было какое-то своё представление о том, как складывалась эта история.

— Ты мне врёшь. — Легко отозвался отец, и я пожала плечами.

— Хочешь верь, хочешь не верь. Можешь спросить у Рубена. Потому что мы, собственно, с ним вместе давали последнее интервью. Но для спокойствия нашего светского мира я готова созвать пресс-конференцию. Уверена, Рубен мне не откажет.

— Ты мне врёшь. — Снова повторил отец и покачал головой. — Саш, о таких вещах врать нельзя.

— Пап, таких вещей не происходит в жизни состоятельной, взрослой женщины. — Недовольно произнесла, и лифт наконец-таки остановился.

Я, минуя свой кабинет, тут же пошла в переговорную, а отец увязался за мной.

Когда мы оказались в зале, папа бдительно и остро вцепился взглядом в Рубена. Я тоже посмотрела на своего бывшего мужа — он выглядел паршиво. Я же просила его разобраться с тем, что он вот-вот свалится с сепсисом. Но, видимо, сейчас ценность слов бывшей супруги вообще никак не котировалась, поэтому он решил сделать так, как ему было удобно. Видимо, ему удобно было подыхать. Бог ему судья. Самоубийц никогда не пускали в рай.

Гончаров протянул руку, слегка поклонился, встречая меня. Я молча кивнула стороне бывшего супруга и опустилась в своё кресло. Отец сел по правую сторону от меня и буравил Рубена выжидающим взглядом, как будто бы собирался вцепиться ему в глотку. Но, слава Богу, Гончаров, взяв слово, быстро начал обсуждение. Юрист Рубена попытался что-то вякнуть, но по проекту договора, где мне передавался “Лидал”, особо ничего не выцепишь.

— Рубен, а что ты молчишь? — Взъярился отец. — Как это так? Целый год… Целый год играли на нервах друг у друга, а сейчас ты такой порядочный сидишь и на все киваешь. Что изменилось? Может быть, что-то вчера произошло?

Гончаров скосил глаза на моего отца и тяжело вздохнул.

— Да, произошло. — Холодно ответил Рубен.

Голос был низким, угнетённым. Не то, что ему было тяжело разговаривать, ему было стыдно.

Отец хлопнул ладонью по столу и посмотрел на меня с раздражением, дескать, ты вот зачем врала.

Рубен, потерев переносицу, выдохнул.

— Произошло то, что мы с Сашей пришли к выводу — затягивать бессмысленно. Я не собираюсь отстаивать свои права на “Лидал” потому, что никогда толком им не занимался. Я скорее был сторонним инвестором, нежели активным участником. И за счёт этого моё присутствие как таковое в этой компании лишено смысла.

Отец побагровел. Он очень хотел сказать что-то хлёсткое, злое и раздражённое Рубену, но бывший зять не дал такую возможность своему бывшему тестю.

Гончаров продолжил выступление. Начался подсчёт долей, подсчёт активов. Юрист Рубена бросал на него косые взгляды и недовольно дёргал подбородком, намекая на то, что он впервые участвует в ситуации разорения.

И в какой-то момент у Рубена сдали нервы, он встал и бросил на стол свой экземпляр.

— Хватит. Я устал. Ещё не хватало драться, как последний пустынный шакал, за каждую копейку. Я оставляю своей жене не потому, что так того требует какое-то соглашение. А просто понимаю, что это всё остаётся моей семье, моим детям. Хватит выворачивать ситуацию таким образом, что я ухожу босой, хромой и на паперть. Я ещё не одно предприятие открою. Меня бесит, что здесь сидят, как базарные бабы и пытаются что-то до рассчитать. Я своё слово сказал, — Рубен, задохнувшись, упёр ладонь в стол и сам, ощутив момент беспомощности, дёрнул подбородком. — Я своё слово, мать вашу, сказал. Хватит сидеть и рядиться. Хватит сидеть, заниматься дебильными подсчётами. Просто мы быстро переоформляем все документы и всё на этом.

Рубен упёр кулак в свой экземпляр договора и, оттолкнувшись от стола, тяжело выдохнул, запрокинув голову.

— Я пойду проветрюсь немного. К моему возвращению, чтобы лежали договоры за требованием подписи.

Он гулко сглотнул и отшатнулся от стола. Сделал один неуверенный шаг и, твою мать, упал…

Рубен.

Я не мог поехать в больницу. Я не хотел лишних ушей, глаз и всех прочих частей тела, которые вмешиваются сейчас в эту ситуацию. Поэтому я снова набрал Салихова.

— Твою мать, сделай что-нибудь, пожалуйста. Приедь сам ко мне. Приедь, попробуй меня прокапать ещё раз.

— Ты понимаешь, что тебе нужен покой? Тебе нужно хотя бы выспаться, и тогда никаких капельниц не надо.

— Я не могу. Я действительно не могу. — Оправдывался, как малолетний сосунок.

Из-за того, что сейчас и по Сашке было все непонятно, я не отдавал себе отчёт, что мне так дерьмово, может быть, не только физически, но, скорее всего, и морально. Мне кажется, я сам себя гнобил и сжирал за то, что сделал. Я не понимал, как мог так сильно опуститься, что просто не понял, что она не хочет. У нас с ней всегда были очень сильно размыты границы дозволения и запретов. Саше даже если что-то не нравилось, со временем она могла поменять своё решение. Даже если мне было не совсем комфортно, в угоду ей я соглашался на то или иное.

У меня сработал старый сценарий — слишком размытые границы можно и нельзя именно с ней. А ещё жуткое чувство сумасшествия того, что она может принадлежать кому-то другому.