— Я вот здесь уже минут десять пытаюсь объяснить, что та информация, которая есть у многоуважаемых господ, не имеет под собой никакого основания. Надеюсь, наличие тебя сейчас это только подтвердит.

— Господа, если вы хотите пресс-конференцию, вы всегда можете запросить её в маркетинговом отделе компании “Лидал”, либо “Корника”. Но сейчас поведение похоже больше на сборище жёлтой прессы.

— Рубен Савельевич, разве вы не хотите прояснить вопрос относительно заявления, поступившего вчера в полицию?

— Какого заявления?

Рубен сейчас не мог с должным лоском, превосходством и даже какой-то раздражающей брезгливостью смотреть на журналистов. Он был усталым. Он был потерянным и разбитым. Я не знала, что у него было за эту ночь. Не представляла.

Я не собиралась сейчас хоронить под обломками две жизни. А помимо этого похороны двух жизней потянут за собой жизни детей, жизни родителей. Я была честна с собой, когда рассуждала о том, что мне этот лишний мусор в виде перемывания костей семьи Симоновых сейчас был абсолютно не к месту. Я не кривила душой. Я была предельно честна.

— Это всё провокация и ложь. В ближайшее время наши юристы разберутся со всеми заявлениями, которые будут поступать в наш с Александрой адрес.

— Вы сейчас рассуждаете так, — дёрнулась та баба с канала “Семейный”, — как будто бы между вами не было неразрешимого вопроса, который длится на протяжении года.

— Неразрешимые вопросы бывают у людей, которые не могут договориться. А я с женщиной, с которой прожил больше двадцати лет, прекрасно нахожу до сих пор общий язык.

Рубен стоял на расстоянии вытянутой ладони от меня и боялся как-либо, с помощью жестов, языка тела, показать, что мы по-прежнему одна команда. Поэтому я, слегка приподняв ладонь, прошлась ему по руке, застывая на локте. А Рубена трясло настолько, что вибрацию ощущала я даже сквозь ткань.

— Рубен Савельевич, небольшое уточнение: будет следовать ли за разрешением всех этих вопросов дальнейшее разбирательство относительно компании “Лидал” и “Корника”?

— Я затрудняюсь вам ответить. Потому что договорённости не были достигнуты. Но на перспективу могу точно заверить, что ни у компании “Лидал”, ни у компании “Корника” не будет меняться главное действующее лицо. Холдинг не будет разрушен. Я очень надеюсь на ваше понимание и уважение в вопросе того, что все вопросы бизнеса и последних изменений в составе гендиректоров холдинга вы сможете задать на официальной пресс-конференции. Стоя возле гостиницы, я ни на какие вопросы отвечать не буду. Позвольте. — Рубен взмахнул рукой и сделал вид, как будто бы приобнял меня.

Только расстояние между ладонью и мной выдержал.

Я шагнула вперёд, а Рубен, выставив здоровую руку в сторону, постарался оградить меня от журналистов.

— Госпожа Суворова, когда будут последние данные по поводу вашего развода?

— Господин Савельев, в ближайшей перспективе существует вероятность смены гендиректоров компаний?

— Александра, Александра, дайте интервью нашей газете.

Но мы двигались сквозь толпу, которая то ли из уважения, то ли перед страхом того, что все будет воспринято с позицией агрессии, не напирала.

И когда я оказалась возле машины Рубена, то, тяжело вздохнув, сама дёрнула ручку на себя. Рубен встретился со мной рассеянным и ничего не понимающим взглядом. Я села на переднее пассажирское сиденье и горько сглотнула.

— Садись. — Произнесла сквозь зубы и бросила сумку на заднее сиденье.

Я понимала, что сейчас в большей безопасности, чем вчера.

А ещё я понимала, что надо выйти сухими из воды.

Рубен сел за руль, и машина с пробуксовкой стартанула с места.

— Саш, я должен… Я должен сказать…

— Молчи. Надеюсь, ты понимаешь, что вся эта ситуация всего лишь красивая игра на публику? Я не собираюсь смотреть на то, как мою фамилию будут трепать и делать из меня дохлую жертву. Также я не собираюсь смотреть на то, как вся эта история обрастёт слухами неправдоподобными и заставит мою семью о чем-то переживать.

— Саш, я понимаю. Я всё понимаю. Честное слово. Но я должен с тобой поговорить.

— Нет, ты не должен со мной поговорить. — Холодно, цинично, равнодушно произнесла я.

Я ставила границу, что мы о произошедшем не то что не говорим, мы это даже не вспоминаем. Последствия — да, разгребаем. Но обсуждать с ним то, что произошло, я не намерена была. Это примерно как прийти к своему убийце и спросить: «Почему ты убивал?» Уровень цинизма в этой ситуации зашкаливал. Но мне это не нужно было. Поэтому я ставила границы, ставила точки.

— Вези меня домой.

Рубен тяжело задышал.

— Тебе надо в больницу. — Произнесла я, отнюдь не беспокоясь о его здоровье, а просто констатируя факт, что выглядит он паршивым образом.

Если сейчас ещё прокатила встреча с журналистами в таком ключе, то дальше будет хуже. Дальше ничего не будет развиваться в таком же лайтовом режиме.

— Приведи себя в порядок и прекрати заниматься непонятным и никому не нужным самопожертвованием. Ты героем в моих глазах не станешь от того, что загнёшься от сепсиса. Но у тебя есть неплохая возможность хотя бы сейчас не наворотить ещё больше проблем.

— Саш, я не должен был… Я не имел права… Я… Я… Саш, я ненавижу себя. А тебя люблю.

И удар по рулю — слишком искренний жест для лицемера, лжеца и предателя.

— А мне на тебя плевать.

Рубен.

Найти Сашу не составило никакого труда — я просто отследил её номер мобильного через того же Рудика.

И когда я прилетел в гостиницу, то первое, что увидел, — это толпу журналюг. Нутром я почувствовал, что она там одна.

Мне было дерьмово, хотелось лёгкие выблевать. И вообще состояние нестояния. Настолько, что я реально на морально-волевых передвигался. Ну ещё из-за того, что беспокоился за Сашку.

И когда мы с ней столкнулись глазами, я ужаснулся. Там не было ничего. Она меня не ненавидела. Она на меня не злилась. Там была пустота звенящая, бьющаяся на осколки, но такая стерильная, что это сводило с ума.

Саша с очаровательной улыбкой королевской змеи вещала в сторону журналистов. Меня придерживала за локоть. В этот момент я понимал, что Саша сильнее, а её ломал, проверял на прочность. Она сгибалась, как ивовый прут, хрустела.

Она сильная. Она не сломалась. Хоть я, тварь такая, очень сильно старался.

Когда мы сели в машину, мне отчаянно важно было проговорить, что я её люблю. Даже в моменте, когда ей на меня наплевать.

Я всё сказал, а она вполне резонно заметила:

— А мне плевать.

И тишина была в машине такая, что вздёрнуться хотелось.

Только ближе к дому Саша, вздохнув, взмахнула рукой.

— Да, и поскольку вся эта ситуация начинает принимать очень некрасивый оборот — будь добр решить все вопросы со своим оружием. Одно дело, что я с ним год жила, не заходя в твой кабинет. Другое дело, что я сейчас снесу стены твоего кабинета и сделаю себе там гончарную мастерскую, где буду вылепливать твоих идолов, а потом протыкать их иголками в надежде на то, что магия вуду наконец-таки сработает.

Она чеканила каждое слово, но это было только от того, что она хотела показать, что ничего её возле меня не держит по определению. Она хотела показать, что ей плевать на меня. Это всего лишь была пустая бравада.

— И да, в дальнейшем любое наше столкновение должно быть запротоколировано моим любимым Мариком. Я не хочу с тобой пересекаться в той плоскости, которой ты сейчас грезишь. Хватит. — Саша подпёрла подбородок ладонью, локоть упёрла в согнутое колено.

Она по привычке скинула туфли и правую ножку поставила на сиденье. Я тяжело задышал.

Она не объясняла мне ничего. Она со мной не договаривалась. Она зачитывала приговор: ты чудовище, и мне плевать, что с тобой дальше будет.

— И да, наконец-таки угомони, пожалуйста, своё эго и свою жадность. Мы должны разобраться с разделом имущества в ближайшее время. Потому что я задерживаться в России не собираюсь. У меня, в конце концов, нервы, истерики, а я хочу поступить впервые, как русская интеллигенция — чуть что сразу на Воды.