И Виктор это заметил.

Поцелуй был пряным. Горячим, жадным. А руки — осторожными и нежными, словно бы он по кусочку, по сантиметру отвоёвывал право прикасаться ко мне. Сначала по шее, потом по ключицам. И каждое движение было намёком на «не здесь и не сейчас», а «иначе».

Он был первым мужчиной, кто поцеловал меня после мужа.

Сладко-тягуче. Обжигающе.

Он был первым мужчиной после мужа, которого я не захотела оттолкнуть.

Саша.

После ресторана. Всё там же.

Поцелуи у Виктора были вдумчивые и медленные. Особенно когда мы оказались в его квартире. Руки горячие, и мне казалось, что я впервые с момента развода ожила, почувствовала что-то кроме всепоглощающей боли и отчаяния от того, что я не справилась, от того что я не смогла.

— Да куда ты так торопишься? — Выдохнул Виктор, останавливая меня, когда мои пальцы нырнули ему под ворот рубашки. — Вся ночь впереди. Ты чего?

Я замотала головой. Потому что боялась, что если он остановится на мгновение, то я вдруг передумаю, сбегу поджав хвост, и буду потом себя костерить самыми последними словами о том, что никак не могу вылезти из своего брака с Рубеном.

И когда Беркутов понял, что я не готова ничего обсуждать, подхватил меня на руки.

Дурацкое платье мешало мне обхватить его за талию ногами. Но от этого оказалось только романтичнее. Потому что он шагнул вглубь квартиры и внёс меня как принцессу.

А почему-то так произошло, что я не помнила, когда последний раз меня Рубен носил на руках. А во мне не так много килограммов, чтоб сказать, что у него радикулит постоянно простреливает после этого.

И поцелуй не прерывала уже я.

Мне хотелось напиться его дыханием и понять, что всё может быть по-другому и после развода я могу быть счастлива, имею на это полное право.

Это же так логично — после того, как тебя предали, знать, что не ты бракованная, а он дурак.

Кровать промялась под нашим весом. Виктор навис надо мной и гладил ключицы, не задевая ничего ниже. И только когда понял, что я держу его крепче крепкого, когда мои пальцы, сведённые почти судорогой, не собираются куда-то упархивать с его шеи, дотронулся до бретели платья и потянул её вниз.

И шорох ткани, чувство того, как она царапает кожу, пробило меня током. Я выгнулась, сквозь зубы простонав.

— Какая ты нетерпеливая.

Но дело было не в терпении. Дело было не в том, что мне нужно было всё здесь и сейчас.

А в страхе.

И то, что происходило между мной и Виктором, было похоже на что-то спонтанное, эмоциональное и напрочь лишённое какой-либо логики. А логика-то должна была быть. Мне не пятнадцать лет. Я взрослая, уравновешенная женщина, которая пылала под руками незнакомого мужчины.

Хотя как незнакомого?

У нас с ним уже столько всего общего было: совместный ужин, совместная авария.

— Не говори, пожалуйста. Я тебя прошу, не говори.

— Если я не буду говорить, ты забудешь, с кем ты в постели.

— Нет. — Шёпотом ему в губы.

Я не могла забыть, с кем я в постели. Потому что с мужем было по-другому. Потому что с Рубеном я всегда знала, чего ожидать. А с Виктором его нарочитая медленность, его игра на грани, как будто бы он специально заставлял меня ощутить весь спектр желания, которая только нагнеталась с каждой секундой всё сильнее и сильнее.

— Я хочу свет включить. — Зачем-то произнёс он, когда его губы застыли у меня на шее.

И губы-то какие горячие, заставляющие меня от нетерпения елозить по кровати.

Щелчок пальцами и мягкий полумрак разлился по комнате. Это было даже красиво.

Виктор опустился на один локоть и лёг рядом, проводя пальцами мне по груди, а потом ниже, к животу. Я лежала словно бы замёрзшая снежинка на идеально гладком льду.

— Почему ты такой? Ты должен быть другим.

Повернувшись к нему, посмотрела в глаза, ловя всполохи огня, которые бились на дне зрачков.

— Нет, я должен быть именно таким. Потому что если я буду таким, как ты меня увидела первый раз, это немного лживо. Я хочу быть таким, как сейчас, настоящим. Это такая редкость — когда рядом находится человек, перед которым не надо играть.

Говорят, что интимнее постели может быть несколько вещей. Но все они какие-то неромантичные. Сейчас я могла назвать одну романтичную вещь — его шёпот.

И мой страх.

Поэтому я, перевернувшись на бок, лежала напротив него и ловила каждое движение. Как его пальцы, едва дотронувшись до шпилек в моих волосах, взяли и распустили их.

— Почему?

— Тебе так идёт. У тебя волосы как шёлк.

— Я привыкла по-другому.

— Отвыкай. Мне так не нравится.

И это не было укором или наставлением. Это было констатацией факта, которая переводилась: мне нравится, когда ты тоже живая, без своей маски надменной, высокомерной леди, которую хочется проучить. Мне нравится, когда ты вот такая.

Грудь разрывало от биполярных чувств. С одной стороны — жалость к себе. С другой стороны — злость на Беркутова.

Зачем он ковырял? Зачем он лез глубже, чем можно было? Неужели для того, чтобы просто переспать, необходимо было распустить мне волосы?

А ему это было необходимо.

Он оттолкнулся от постели и, встав кровати, начал медленно расстёгивать рубашку.

— Нравлюсь?

— Нравишься. — Протянула я, как сытая кошка, садясь на край и наблюдая снизу вверх, как Виктор скинул с плеч рубашку, как напряглись мышцы трапеции, как дрогнул живот, когда я провела кончиками пальцев по полоске вниз, которая вела под брюки.

— И ты мне нравишься. Дай я сниму с тебя платье.

Он перехватил меня за запястье и потянул на себя, заставляя встать. Развернул спиной, и дыхание обжигало шею, заставляя кожу покрываться мурашками.

— Нравишься. — Скопировав меня, сыто мурлыкнул Виктор и, легонько подцепив брители, скинул платье с моих плеч, оставив меня в одном белье. — И запах твой нравится. Ландыши? Или лотос?

Я прижалась спиной к его груди, откинула голову ему на плечо.

— Чёрный кипарис. — Медленно произнесла, дрожа всем телом, когда его ладонь скользнула мне по животу ниже.

Было в этом что-то противоестественное и что-то манящее одновременно — растягивать запертое между двух людей напряжение и ловить от этого удовольствие.

Когда его пальцы дотронулись до меня там, где никто никогда, кроме мужа, не трогал, я вздрогнула, вцепилась ногтями в его запястье. В этот момент он толкнул меня на постель, снова навис надо мной.

И вот здесь-то мне стало по-настоящему страшно. Потому что это означало перейти границу.

Но кто я такая, чтоб бояться?

Я же Саша Суворова, которая разведена в сорок и счастлива.

Поцелуи становились жарче и непристойнее, так что у меня щёки полыхали. И правду ведь говорят: чем выше чувства, тем ниже эти самые поцелуи.

Виктор не хотел детей. Поэтому о том, чтобы побеспокоиться об этом вопросе, не шло и речи. Он протянул мне фольгированный конвертик и тихо произнёс:

— Открой зубами.

Я дёрнула уголок и в глазах у него мелькнула плохо сдерживаемая страсть, и опалила меня.

И когда Виктор прикоснулся ко мне иначе, я зажмурила глаза и сладко простонала.

Саша.

Все там же.

— Ты молчишь. — Виктор лежал напротив меня и гладил по щеке тонко, едва касаясь.

— И ты молчи. — Мягко произнесла я, дотрагиваясь кончиками пальцев до его груди. — Не ломай то, что сейчас есть.

— Все женщины хотят поговорить. — упрекнул Виктор, намекая мне на то, что я какая-то ненормальная женщина, которая после всего просто хочет лежать, молчать, смотреть.

— Ну, ты как самый большой знаток женщин, конечно, лучше знаешь, что им нужно. — лукаво улыбнулась я, прекрасно отдавая себе отчёт, что Виктор не маленький мальчик и у него было своё прошлое, которое меня, собственно сказать, не особо интересовало.

Я принимала ситуацию того, что не может быть такого, что мужик, дожив до своего возраста, остался агнцем божьим. Да нет. Но я считала, что это никакого отношения ко мне не имеет. Я же его не забронировала в роддоме, правильно?