— Я берегу, мам, берегу. Ты что. — Рассмеялся я, стараясь сгладить всю ситуацию.

С отцом не общались. Казалось, будто бы выбор был сделан. Он жил свою идеальную жизнь, где все его слушаются. В этой жизни у него не было сына. Ну, не было и не было, и плевать вообще.

— Всё хорошо, мам. Всё действительно правильно. Я уже сообразил, что так оно и будет.

— Ох, Рубен, мальчик мой.

— Слушай, — я тяжело вздохнул и потёр переносицу, — не надо из-за меня рушить отношения с Сашкой. Она такая же тебе дочь, как я сын.

— Я ничего и не собираюсь рушить.

— И это хорошо, мам. — Мягко произнёс я и шепнул: — Я тебя сильно люблю. Не скучай, пожалуйста.

Когда приехал в клинику, я тоже не нервничал. Было состояние того, что вот-вот сейчас сделаю шаг и всё действительно образумится — здоровый, сильный вернусь домой и буду рассуждать, ходить о том, что «Корнике» не нужна никакая реорганизация. Буду рассуждать о том, что Ксюшка у меня отличный специалист. А Васька хоть и вредничает, но всё равно заглядывает в мой гараж.

— Вы готовы, Рубен Савельевич? — Мягко спросил врач.

Я улыбнувшись, кивнул.

— Готов. Сильно готов.

Была тонна обследований и каких-то ненужных манипуляций. И в утро, когда мне делали операцию, анестезиолог склонился надо мной, я улыбнулся.

Я улыбнулся, не видя ничего, кроме лица Саши: слегка недовольного и с морщинкой, залёгшей между бровей. Я улыбнулся, потому что хотел видеть её лицо даже в самом финале.

— Сейчас мы будем вводить наркоз.

Я прикрыл глаза, понимая, что да, сейчас всё будет.

Наркоз уносил меня на волнах качающего моря. Так было глупо. Вокруг всё белое, и даже дуновения ветерка не было. А я всё высматривал её силуэт. Мне казалось, что всё точно пройдёт хорошо. Да только почему-то в какой-то момент в слух врезалась звонкая, звенящая мелодия. Когда сердечный пульс рваный и прерывистый короткий всегда, а здесь была мелодия длинная.

И я вдруг понял, что ничего не пройдёт хорошо. Я вдруг понял, что всё вокруг меня белое — это уже дорога к другому краю.

Я отчаянно дёрнулся, пытаясь вернуться, чтобы только этот писк в ушах прекратил звенеть.

— Саш! Саш, я к тебе бегу. Саш, я хочу с тобой быть!

Я бежал безумно долго. Настолько, что выбивался из сил, хватался за всё, что можно было, только чтобы удержаться. Но только писк в ушах продолжал стоять.

Говорят, когда человек умирает, его мозг живёт ещё семь минут для того, чтобы проиграть самые значимые события в своей жизни.

Мой мозг жил семь минут и видел я только её: в свадебном платье; после родов; на детской площадке, на дурацкой турбазе; на вечере встречи выпускников; в постели со мной; с пистолетом в руке.

Я видел только её.

Её одну.

Так дерьмово, что у меня было всего лишь семь минут для того, чтобы успеть посмотреть на неё в последний раз.

Писк оборвался…

Саша.

Апрель.

— И слушай, мам, — Ксюшка помогла мне донести пакеты из магазина, но при этом несла их настолько по-свински, гремя и грохоча моими фарфоровыми вазами, что у меня всё сердце содрогалось. А грохотала она и была настолько невнимательна из-за того, что она спешила поделиться, что они там с Васей придумали. — И вот тогда мы решили, что... Знаешь, что папе подарим? Личное обслуживание в его теннисном клубе. Круто же, согласись?

Я улыбнулась.

— Круто.

Дети готовились к будущему дню рождения отца. Подарок начали выбирать заранее. Вася топил за то, что надо взять ему какую-нибудь офигенную примочку для его тачек. Ксюша за то, чтобы подарок был от сердца. Я тихо предложила, что стоит подарить то, чем он часто пользуется.

Рубен играл в теннис. Шатко-валко. Иногда забивал на полгода, но всё равно играл, говоря о том, что когда выходит на корт, вроде как помоложе становится.

— Согласись, это круто. А ещё мы заказали ему именные ракетки. Прям всё, как он любит. Чтобы ручка, баланс — всё было в этом духе.

Ксюша размахивала руками и я с содроганием сердца представляла, во что она превратила весь мой фарфор в пакете.

— Да, это будет супер. — Медленно произнесла я и поняла, что в принципе наша жизнь вот так вот дальше и будет строиться.

Что-то будет болезненно. Что-то не очень. Где-то, пользуясь старой памятью, мы будем делать с Рубеном друг другу подарки через детей.

Правильно ли это было?

Наверное.

Кто сейчас меня оценит? Кто скажет, что именно этот выбор был позорным?

Да никто.

В квартире приятно пахло лимонграссом и клубникой. Ксюшка втянула воздух и поставив пакеты на полку, быстро разулась и побежала в сторону уборной.

— Мам, чайник поставь! — Донеслось из-за двери.

И я вздохнув, сняла с плеч пальто и прошла на кухню, щёлкнула кнопками.

Новый год был без Рубена. Гончаров меня, конечно, вытащил на очень премиальную новогоднюю вечеринку, и в целом я встретила этот год прекрасно. Наверное.

Первого числа с детьми поехала к моим родителям. Мама суетилась и старалась всем подложить лишнюю ложку селедки под шубой. Я, в которую уже не влезало ничего, пыталась отделаться малой кровью, но никого это не убедило.

— А это всё почему? — По секрету сказала мама, садясь рядом со мной во время чаепития. — Потому что надо Новый год с семьёй справлять. Вот кто вам мешал приехать?

Свекровь обещалась быть ближе к вечеру. Она потихоньку приходила в себя и даже занялась своим хобби — арендовала место в гончарной мастерской. Поэтому у мамы стали появляться кривые и косые горшки для цветов в белой глазури. Моей маме жуть до чего это всё нравилось. Она говорила, что от них пахнет эстетикой прованса. Свекровь смущалась, отводила глаза и говорила, что ей ещё учиться и учиться.

Я смотрела на этих двух кумушек и не понимала, как они раньше не спелись. Почему нужно было развестись с Симоновым для того, чтобы начать нормально общаться?

— Ох, ты знаешь, мы, если по весне поедем опять с твоей свекровью в круиз — отца с собой не возьмём.

Я фыркнула и уточнила:

— Что не так-то на этот раз?

— Ну как это? Что не так? В прошлый раз к ней решил пристроиться мужчина. На пару лет моложе. Статный такой. В кашемировом свитере на ужин заявлявшийся. Так отец сидел, своими бровями в разные стороны косил, словно бы коршун. Ну какой тут нормальный мужик пристроится? А надо жизнь устраивать. После развода жизнь ещё существует. — Глубокомысленно изрекла мама.

И я улыбнулась.

Мне как-то казалось в ноябре, что так много времени впереди. А потом вдруг бах и декабрь, Новый год, мама со своим круизом.

Потом бах — январь. И в январе пришёл новый сотрудник. Мне понравился. Молодой парнишка с живым взглядом. Было в нём что-то такое, что заставляло меня не сомневаться в его тезисах. Что примечательно, этот живой взгляд заметила не я одна. Но и Ксюша, которая вдруг перестала опаздывать на работу.

А потом вот так раз — и февраль со своими морозами. И Васька, звонивший поутру и кричащий о том, что: «блин, я завестись не смог. Мой крокодил совсем помирает. Я походу у папы «Рендж» заберу насовсем.»

И следом март. Большие букеты, запахи тюльпанов и шоколадных конфет, которые были у меня по всей квартире. Особо красиво смотрелась корзина с белыми пышными тюльпанами, без карточки отправителя. Но я и так знала, что это Рубен. И была ещё одна корзина с розовыми ирисами. От кого она, я не знала. Но было приятно.

И бац — апрель и первые заигравшие капели на водостоках. Ксюшка в тонкой куртке и с искрящимся взглядом. Васька, который, цокая языком, рассуждал о том, что на папином Рендже на парковку даже не заехать — понаставят своих седанов так, что нормальному внедорожнику не вкатиться.

И вот сейчас — тонкий фарфор, который можно было просветить даже фонариком от телефона. Крафтовые пакеты. Полотенца пушистые, белые, с ароматом магнолии и лаванды.

— Тебе помочь разобрать покупки? — Звонко произнесла Ксюша.