Давящая боль в груди от того, что она меня не любит, не хочет, и она меня презирает. Все это вместе наложилось и сделало меня неуправляемым придурком.

Плюс я очень сильно по ней тосковал. Я в прямом смысле тосковал, потому что череда сменяющихся баб — это ничто по сравнению с ней. Мне казалось, что я безумно голоден. Голоден эмоционально, голоден сексуально, и ничего не может восполнить эту жажду, кроме неё. Я ни с кем не испытывал такие эмоции. Откровенно говоря, Ворошилов прав — она была для меня чем-то незыблемым, вечным. Поэтому я потерял страх, что её у меня может не быть.

Я просто не осознал в какой-то момент, что она развернётся и уйдёт. Я же, как думал, наиграюсь, и все закончится. Игры перешли во взрослую стадию — Ленка родила. А когда была беременна Аурикой, у меня уже создавалось впечатление, что в целом её ещё можно переубедить. Поэтому я не торопился.

Но Ворошилов прав — ничего от любви в этой ситуации не было. Это была как будто бы стабильная, постоянная единица в моей жизни.

И ведь разные ситуации у нас были, когда я порол откровенную чушь. Помню, как купил акции маленькой компании, на которую сделал ставку. Сашка сидела, закинув ногу на ногу и вытянув их на край стола, смотрела на меня из-под полуприкрытых ресниц и качала головой.

— Нет, нет, нет, родной, здесь провал.

Я даже к этому привык. Я даже это считал незыблемым, потому что она была даже в провале рядом со мной.

Помню, как через полгода, дойдя до осознания, что акции по факту только дешевеют, она положила руки мне на плечи, подойдя сзади, и уткнулась носом в макушку.

— С другой стороны — опыт тоже ценен.

Я привык, что она в любом дерьме рядом со мной.

Когда мне было в районе тридцати семи, что ли, я на скорости влетел в ограждение на набережной, раздолбав свой Бентли. Сашка приехала, посмотрела на все на это, тяжело вздохнула.

— Ты не думай, что я приехала к тебе. — Она сложила руки на груди и вскинула подбородок. — Вот сейчас, Рубен, я приехала только для того, чтобы оценить масштаб ущерба. Но не для того, чтобы убедиться, что ты жив, здоров.

— Почему?

Я сидел, и у меня был разбит висок, губа, и чувствовал я себя препаршивейшим образом.

А почему я себя так чувствовал?

Потому что у меня было четыре перелёта за два дня. Я не спал. Я с одних переговоров на другие мотался. И когда я вернулся домой, Саша произнесла:

— Я водителя вызвала, он тебя сегодня будет возить.

Я сказал:

— Ты что, охренела? Я мужик. Я сам могу.

То есть мне было важно быть доминантом, даже когда ресурсы организма были на минималках.

Саша покачала головой, а я сел за руль. Причём я выбрал не внедорожник, а выбрал седан. Сел за руль, и меня в какой-то момент, видимо, выключило, что я не сориентировался. И чтобы не протаранить вереницу тачек, я свою увёл в удар.

Саша стояла. Ноябрь был. Мелкий дождь со снегом. Она подняла пушистый меховой воротник, прикрывая уши, и поудобнее устроилась внутри своей дублёнки.

— Потому что ты, Рубен, в этой ситуации повёл себя безответственно. То есть смотри: ты приехал уставший, с перелётов, с переговоров. Я тебе подстелила соломку: “давай ты сядешь с водителем”. Нет, ты наплевал на то, что я о тебе беспокоюсь, и поставил под угрозу свою безопасность. При этом не понимая, что если с тобой что-то случится — останусь вдовой я, останутся дети сиротами. И что дальше делать вообще без вариантов. Поэтому я приехала не для того, чтобы сопроводить тебя в больницу. Я приехала посмотреть на разбитую Бентли. А в больницу вали сам. Потому что ты поступил безответственно, не подумав о том, что на твоей жизни завязана жизнь семьи. Ну, прости.

Она развела руки в разные стороны.

Да, она не приехала тогда в больницу. Но когда я вернулся из больницы домой, она, смачивая хлоргексидином спонжики, обрабатывала затягивающиеся ранки. Дула на них и сетовала. А я обнимал её за талию, притягивал к себе, носом упирался ей в живот. Даже поставив условия, что я не буду потакать своей безответственности, Сашка все равно была рядом. В формате партнёрских отношений она меня нагнула. Но в формате супружеских отношений — она меня жалела, она меня любила.

Мне было дерьмово, я любил Бентли. Это машина, которую я менял, потому что просто не мог от неё отказаться. Я очень хотел в молодости гонять на Бентли и с годами просто одну модель на более крутую менял.

Саша знала, что я это оцениваю как свой провал. По-супружески она была рядом. Как партнёр она меня нагнула.

И видимо из-за того, что вот это её рядом было для меня каким-то незыблемым, я заигрался, тупанул. Я почувствовал вседозволенность. А ещё мне очень сильно хотелось, наверное на уровне подсознания, не быть для неё партнёром, а быть для неё мужем, чтоб в какой-то момент я понял, что для неё Господь и Бог.

Не знаю.

Салихов приехал через два часа ко мне домой. Втащил треногу для капельницы и откапывал меня часов до восьми. А потом раздался звонок от няни.

— Рубен Савельевич, я не знаю, как реагировать. Но Елена приехала и, забрав Захара с капельницы, просто увезла. А у врачей ещё есть рекомендации на несколько дней. Вы скажите, как нам реагировать?

Рубен.

Я после капельницы, после жаропонижающего, после обезболивающего, не совсем нормально соображал. Мне казалось, что у меня вокруг мир адекватный, а я один, как придурок среди этого мира нахожусь под транквилизаторами, под обесболом и однозначно не способен логически рассуждать.

Когда я соскочил с постели, Салихов меня перехватил и чуть ли не в шею вцепившись, прохрипел:

— Я больше не приеду, Рубен.

— У меня, у ребёнка анафилактический шок. Его увезли с жесточайшей аллергией в больницу. Сейчас эта идиотка забрала его, хотя врачи ещё несколько дней рекомендовали прокапаться.

Салихов закатил глаза и ударил себя ладонью в лоб.

— Господи, Рубен, да что ж с тобой происходит то? Слушай, вот я не буду читать тебе нотации. Я просто тебе скажу: ты загнёшься, ты сдохнешь. Не прям сейчас от сепсиса, а в принципе, ты загнёшься и сдохнешь. А ещё мне кажется, что если ты не сам загнёшься, то застрелишься. Потому, что у тебя все через жопу идёт. Ты вот, как развёлся с женой, у тебя все идёт по одному месту.

— Я знаю. — Холодно бросил, натягивая на себя широкую толстовку.

В груди жгло и вены, словно хрустальные, были, руке аж больно было в моменте, когда я задевал запястье.

— И ты так просто на это реагируешь? — Салихов наклонился, начал собирать свой тревожный чемоданчик.

— А что я должен сделать? Как я должен реагировать? Я и сам прекрасно понимаю, что я загнусь.

— Глядя на тебя, у меня создаётся впечатление, что ты будешь притягивать этот момент. И то, что ты не едешь в больницу…

— Я не могу поехать в больницу. Не могу. Ты меня зашил. Все верно. Все отлично. Но поехать я не могу, потому что возникнут новые вопросы. А у меня и так на хвосте постоянно висят журналисты.

Я растёр виски и ощутил, что к горлу подступила рвота. Дёрнулся, задевая покалеченной рукой косяк, взвыл и упал на колени перед унитазом. Рвало водой и жёлчью.

— Как бы я тебе не пытался минимизировать болевой шок, тебя сейчас будет полоскать от препаратов. Пожри хотя бы. — Стоял надо мной Салихов и держал за воротник толстовки.

— Пожру.

Я прыгнул в машину, понимая, что надо было наверное хоть сейчас послушаться Сашу и нанять водителя.

Я до Лены доехал за полчаса. За это время я прокрутил несколько вариантов развития диалога.

Когда зашёл в квартиру, то на меня налетел Захар с чумазой моськой.

— Это, что, шоколад? — Мягко спросил я, вытирая губы у сына.

— Ага. — Вздохнул ребёнок и я улыбнулся.

— Тебя зачем мама забрала с больницы?

— Потому, что я там не хотел быть. Там плохо. И ты не приехал.

— Прости. Я сам оказался в больнице. — Погладил сына по плечу и завёл в зал.

Лена сидела над Аурикой, которая раскачивалась в коконе.