«Новый сюрприз в ящике, папочка. Мокрый. Очень.»

Я ускорил шаг. Почти побежал.

Мокрый. Сука. Она написала «мокрый».

В приёмной было пусто. Тишина, только кондиционер гудит. Компьютер Лизы выключен, экран тёмный. Кресло аккуратно задвинуто под стол, на столе ни одной бумажки, ни одной лишней вещи. Идеальный порядок. Как будто здесь никогда никого не было.

Ушла.

Вот ведь лиса. Сбежала. Оставила мне подарок и смылась, растворилась, как дым. Знала, что я приду через час, и не захотела встречаться. Или захотела, но специально ушла, чтобы дразнить ещё сильнее.

Я зашёл в кабинет, закрыл дверь на ключ. Повернул язычок замка — щелчок прозвучал громко в тишине. Подошёл к столу, остановился. Секунду смотрел на верхний ящик, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Открыл.

И замер.

Трусики.

Чёрные, кружевные, знакомые уже по фото, по тем снимкам, которые она мне присылала. Но сейчас — не на фото. Реальные. Живые. Тёплые.

И не просто трусики — мокрые. Влажные насквозь, тяжёлые от её соков, пропитанные её желанием. Тёмное пятно на чёрном кружеве, которое, кажется, ещё хранит тепло её тела.

Я взял их в руки.

Пальцы коснулись влажной ткани, и меня будто током ударило.

Ох ты ж… Насквозь, до последней ниточки. Сука сидела в приёмной, в двух шагах от моего кабинета, строчила мне сообщения, заводилась, представляла — и текла. Текла так, что промочила трусики насквозь. А потом сняла их, положила в ящик и ушла. С голой киской под юбкой.

С голой.

В офисе. Среди людей. Среди этих скучных сотрудников, которые даже не подозревают, что их ледяная секретарша — голая под юбкой. Что там, под этой строгой одеждой — ничего. Только влажная, горячая, готовая киска.

Блядь.

Член встал колом мгновенно. Тяжёлый, горячий, упёрся в ширинку, требуя выхода. Я сжал трусики в кулаке — сильно, до хруста пальцев — чувствуя ткань, пропитанную её запахом. Её соки. Её желание. Её влагу.

Я поднёс их к лицу, вдохнул.

Запах ударил в ноздри, поплыл по крови, ударил в голову. Тот самый запах, что сводил с ума в ту ночь. Тёплый, женский, интимный — смесь её тела, её возбуждения, её соков.

Сколько же ты текла? С утра? Весь день, сидя за своим столом, печатая документы и отвечая на звонки? Или только когда писала мне, заводилась от каждого слова, от каждого «папочка»?

Я закрыл глаза, и воспоминания накрыли с головой. Я провалился в них, как в омут.

Та ночь. Она на кровати, на четвереньках, попа выставлена идеально, я сзади. Я наклоняюсь, развожу её ягодицы — медленно, смакуя — и вижу эту мокрую, готовую киску. Она блестит в темноте, влажная, открытая, ждущая. Провожу языком — она вздрагивает всем телом, стонет, ещё шире раздвигает ноги. Я облизываю её — медленно, смакуя, чувствуя, как она тает под моим языком, как плавится, как течёт. Как клитор пульсирует под моими губами, как соки текут по моему подбородку, капают на простыню.

Она ложится грудью на подушки, выгибается ещё сильнее, подставляется ещё больше, отдаётся полностью. Развратная сучка. Готовая на всё. Просящая ещё, глубже, жёстче.

А я вхожу в неё — и она кричит. Кричит так, что, наверное, соседи слышали. Кричит, не сдерживаясь, не стесняясь, отдаваясь этому моменту полностью.

Блядь.

Я открыл глаза. Дышал тяжело, рвано. Посмотрел на трусики в своей руке — чёрное кружево, сжатое в кулаке. Сжал их сильнее, чувствуя, как влага проступает на пальцы.

— Завтра, Лизок, — прошептал я в пустоту кабинета. Голос сел, стал хриплым, чужим. — Завтра ты от меня не сбежишь.

Достал телефон, написал:

«Нашёл. Завтра попробую лично.»

Пальцы дрожали, когда набирал.

Ответ пришёл через минуту. Ровно через минуту — будто ждала, будто сидела в темноте и смотрела на экран.

«Жду, папочка.»

Я усмехнулся и убрал телефон. Спрятал трусики в карман пиджака — ближе к телу, чтобы чувствовать их, чтобы запах преследовал меня весь вечер.

Вышел из здания офиса. Вечерний воздух ударил в лицо — тёплый, влажный, пахнущий городом. В голове — только она. Лизок. Её мокрые трусики в моём столе. Её запах на моих пальцах. Её «жду, папочка» на экране.

Член до сих пор ныл, пульсировал, напоминая, что разрядка нужна срочно. Я шёл к парковке, чувствуя каждый шаг, каждое движение ткани о возбуждённую плоть.

Подошёл к парковке, глянул на свою машину — чёрный внедорожник, знакомый с детства — и замер.

Сука.

Она.

Бывшая.

Стояла, оперевшись бедром о капот моего автомобиля, и улыбалась своей наглой, уверенной улыбкой. Красное платье — короткое, обтягивающее, как вторая кожа, с декольте до пупка, открывающее грудь. Волосы распущены, падают на плечи, губы накрашены ярко-алым, глаза горят знакомым блеском.

Я моргнул. Закрыл глаза. Открыл снова.

Она никуда не делась. Стояла и смотрела на меня.

Вот это блядь… Что такое? Лучше бы галлюцинации были, честное слово. Лучше бы я перепил и теперь видел чёртиков. Но это — реальность. Самая паршивая реальность.

— Привет, Демид, — сказала она, и голос её — тот самый, который я пять лет не слышал, который когда-то любил, а потом возненавидел — прозвучал как пощёчина. Резко, больно, унизительно.

Я подошёл ближе. Медленно, чувствуя, как внутри закипает злость. Остановился в паре метров.

— Ты чего здесь делаешь?

— Тебя жду, — она пожала плечами, поправила вырез на груди, огладила платье на бёдрах. — Ты мне не отвечаешь, вот я и решила приехать. Поговорить.

— О чём?

— О нас.

Я усмехнулся. Зло, сухо, с горечью.

— О нас? А было какое-то «нас»? Я что-то не припомню. Пять лет молчала — и вдруг «нас»?

Она скривилась, но быстро взяла себя в руки. Улыбка вернулась на место, как маска.

— Дем, не будь таким. Я ошиблась. Бывает. Мы же взрослые люди.

— Ошиблась? — я шагнул ближе. Голос зазвенел, как натянутая струна. — Ты трахалась с другим в нашей постели, пока я на работе был. Трахалась на моих простынях, на моей подушке. И после этого месяц врала мне в глаза, смотрела и врала. Это называется «ошиблась»?

Она отвела взгляд. Всего на секунду. Потом подняла глаза, снова улыбнулась. Та же улыбка, что когда-то сводила меня с ума. Теперь вызывала только тошноту.

— Я изменилась. Правда. Я поняла, что потеряла. Ты — лучший мужчина в моей жизни.

— Лучший? — я засмеялся. Смех вышел злым, каркающим. — А когда ноги раздвигала перед тем хмырём, тоже так думала? Когда он трахал тебя, ты шептала ему, что он лучший?

— Демид…

— Иди отсюда, — сказал я спокойно. Спокойно, но так, что она вздрогнула. — Пока я тебя не послал куда подальше прилюдно. Пока не устроил сцену на всю парковку.

Она не уходила. Стояла, смотрела, кусала губу — тот самый жест, который когда-то заставлял меня таять. Сейчас хотелось стереть его с её лица.

— Я знаю, ты один, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Знаю, что у тебя никого нет. Давай попробуем снова. Я сделаю всё, что ты захочешь. Всё, что скажешь.

Я представил её на коленях. Представил, как она открывает рот, как смотрит снизу вверх. Представил, как она сосёт.

И вдруг понял — не хочу. Совсем. Ничего не хочу. Ни её губ, ни её рук, ни её тела. Ничего.

Пустота. Абсолютная пустота.

Я хочу другую. Ту, которая сейчас сидит дома, голая под юбкой, и ждёт завтрашнего дня. Ту, что пахнет цветами и течёт от моих сообщений. Ту, что назвала меня хозяином и подчинилась полностью. Ту, чьи мокрые трусики лежат у меня в кармане.

— У меня есть женщина, — сказал я.

Она побледнела. Сильно, сразу, как полотно. Потом покраснела — щёки залились краской.

— Кто? — выдохнула она. Голос дрогнул.

— Не твоё дело.

Я обошёл её, сел в машину, завёл двигатель. Она стояла и смотрела, как я уезжаю, открыв рот. Красное платье, распущенные волосы, яркие губы — всё это осталось за стеклом.

В зеркале заднего вида я видел её фигуру, которая становилась всё меньше и меньше, пока не исчезла совсем.