Артемка был вялым, ни играть, ни читать, ни смотреть телевизор не хотел. Закутавшись в одеяло, он перебрался на подоконник и смотрел в окно, не едет ли папа. Дергался, только заслышав звук двигателя вдалеке, и с разочарованием провожал взглядом чужую машину.

Потом он задремал, прямо на подоконнике, и мне пришлось перевоплотиться в Геракла, чтобы перенести его. Спина за такое спасибо мне точно не скажет. Зато Артема не разбудила.

Пока он спал, у меня получилось немного поработать. Все-таки дела никто не отменял. А на понимание клиентов я не особо рассчитывала. Они думают, что если заплатили деньги за услугу, то ты даже на смертном одре должен допечатать договор или любую другую бумажку, и только потом умереть со спокойной совестью.

Влад вернулся в четыре часа. Побритый, посвежевший, он осторожно вошел. Принес с собой запах дождя и бумажный пакет с логотипом супермаркета.

Посмотрев на свернувшегося калачиком Артемку, улыбнулся.

Поставил пакет на стол.

Я заглянула внутрь, стараясь не шуршать. Влад купил апельсины, несколько упаковок импортных конфет в ярких обертках и небольшую коробку с конструктором.

– Как он? – спросил шепотом.

– Намного лучше. Можешь уже не оставаться. Я справлюсь.

– Ладно, – просто согласился он. Но я заметила, как по его лицу промелькнула тень.

– Папа всегда покупал что-нибудь вкусненькое, если кто-то болел. Мы жили небогато. Денег хватало только на самое необходимое. Потому мне нравилось болеть, чтобы съесть что-нибудь вкусненькое.

Сказала и осеклась. Мне показалось, что я ляпнула какую-то глупость, до которой Владу, конечно же, нет никакого дела.

Но, что удивительно, Влад внимательно смотрел на меня.

– А я не любил болеть, – сказал он. – Я лежал совсем один и рассматривал бабушкин ковер, чувствуя себя еще более ненужным чем обычно.

Боль его слов передалась мне, я невольно поежилась, представив маленького мальчика, которого родители оставили одного.

– Я рос с бабушкой, – продолжил он. – Сиротой при живых родителях.

В этот момент он выглядел уязвимым. Раньше он никогда не открывался передо мной с такой стороны. Проскальзывали какие-то фразы, но не такие прямолинейные.

– А у бабушки моей, ты знаешь, какой характер, лишний раз слова доброго не скажет. Такой она человек, у нее все внутри. Я не сразу это понял. Пока не понял, думал, что она терпит меня, только потому, что выставить на улицу жалко.

– Влад, – выдохнула я, не зная, что ему сказать.

– Я не хочу, чтобы мой сын чувствовал то же, что и я. У меня никогда не было настоящей семьи. У меня нет положительного примера, на который я бы мог ориентироваться. Но я знаю, как не надо.

Он говорил это негромко, почти на выдохе, но каждое слово отзывалось внутри тихим звоном, будто кто-то осторожно коснулся самой тонкой струны во мне.

"Я не хочу, чтобы мой сын чувствовал то же, что и я."

Сейчас я видела совсем другого Влада – не холодного и самоуверенного, без снисходительной улыбки, за которой так легко было прятать свои истинные чувства. Я видела Влада, который впервые позволил себе показать свою уязвимость.

Сейчас он не строил из себя героя. Он просто говорил как есть. И почему-то от этого хотелось не отвернуться, не огрызнуться, а остаться рядом.

Его признание выбило меня из колеи, я чувствовала растерянность, страх, и в то же время странное тепло, желание утешить его оставшегося внутри него маленького ребенка, который отчаянно ждал родительской любви, но так и не получил ее.

Что-то внутри откликнулось на его слова. Что-то, что долго было укрыто под слоями обиды, боли и одиночества. Может, надежда, что Влад сможет стать хорошим отцом для Артемки? А может, давние чувства, которые я так старательно душила в себе, но так и не смогла задушить за долгие годы?

Теперь мне многое стало понятно.

Влад с детства не знал что такое любовь.

Он боялся впускать ее в свою жизнь. Он был похож на Кая, сердце которого Снежная Королева превратила в осколок льда.

Когда он общался со мной, глупой, наивной в таких делах студенткой, его сердце оттаивало, в нем появлялись ростки не понятных ему чувств. Робкие, слабые, неуверенные. Тянущиеся ко мне как к весеннему солнышку.

А после того что я наговорила ему в машине, он снова почувствовал себя отвергнутым и ненужным. И его сердце снова покрылось льдом как броней.

Если бы знать наперед.

Если бы можно было все отмотать назад.

Артем проснулся и тут же подскочил в кровати. Взъерошенный как воробышек, глаза еще сонные, волосы торчат в разные стороны, щеки розовые от сна.

– Папа приехал? Я пропустил папу! – взволнованно воскликнул он.

Я подошла к нему и села рядом, на краешек кровати, любовно пригладила его вихры.

Папа ушел готовить тебе морс.

– Не обманываешь? – прищурился он с подозрением.

Я покачала головой.

– Смотри сам. На столе гостинцы.

Он соскользнул с кровати, пошатываясь на ватных после болезни ногах, и прошлепал босыми ступнями до стола. Поднялся на цыпочки, вытянул шею, заглянул в бумажный пакет, принесенный Владом.

Я поймала себя на улыбке.

Это простое движение, детская непосредственность, с которой он заглядывал в пакет – все это было таким живым, что казалось, болезнь действительно отступила.

– О! – глаза Артема загорелись, когда он увидел яркие пачки конфет. Он начал перебирать их, шурша упаковками, как маленький кладоискатель, устраивающий ревизию сокровищ. На лбу появилось сосредоточенное выражение, как у взрослого, который тщательно планирует, с чего начать.

– Конфеты только после еды, – сразу предупредила я, не удержавшись от привычного тона.

Он печально вздохнул, с сожалением глядя на соблазнительные сладости, достал из пакета коробку с конструктором и уселся на кровать. Открыл упаковку и вытряхнул разноцветные пластиковые детальки на одеяло.

– Ты же никогда не любил такое, – удивилась я.

– Теперь люблю, – буркнул он, сосредоточенно пытаясь соединить не подходящие друг к другу детали.

– Там есть инструкция, – подсказала я, улыбаясь его упрямству.

Он развернул листок с мелкими картинками, поднес ближе к лицу и посмотрел на меня с надеждой.

– Поможешь?

– Ну уж нет, – покачала я головой. – Сам разбирайся. Там все шаги пронумерованы.

В этот момент на пороге появился Влад, держа в руках поднос с графином морса и стаканом.

– Пап! А ты поможешь? – Артем аж подпрыгнул от радости, забыв про болезнь.

– Конечно, давай посмотрим, что там, – Влад поставил поднос на стол и сел рядом с сыном. Он взял инструкцию, развернул, нахмурил брови и с самым серьезным видом стал рассматривать схему, будто перед ним был чертеж настоящего самолета.

– Так, – протянул он задумчиво. – Смотри, нам нужна сначала большая красная деталь. К ней крепится желтая. А потом…

– Потом вот та зелёная, – перебил его Артём и ткнул пальчиком в картинку.

– Верно. Ты внимательный, – похвалил Влад.

Они склонились над конструктором, головы почти соприкасались.

Влад что-то объяснял, показывал, а Артем, раскрасневшись, ловко подбирал нужные элементы. Комната наполнилась тихим щелканьем пластмассы, шорохом бумаги, спокойным голосом Влада и смехом Артема.

Я стояла у стены и смотрела на них.

Эта картина выглядела слишком милой, слишком правильной.

Мужчина и мальчик – одинаковые профили, одинаковый прищур, одинаковое упрямое выражение лица. Казалось, даже дышат в унисон.

Я стояла, держась рукой за спинку стула, и не могла оторвать взгляд. На душе было тепло, тихо, спокойно. Я видела, что они нужны друг другу, и я не хотела им мешать.

Артем поднял голову, заметил мою улыбку и радостно крикнул:

– Мама, смотри! Истребитель почти готов!

– Наш сын – настоящий инженер, – улыбнулся Влад.

Наш сын… Это звучало непривычно. И в то же время правильно.