Орлов кивнул с нескрываемым интересом. Я направил линзу на перо на столе и дунул ветром. Перо не сдвинулось с места, но его контур стал абсолютно четким, неподвижным, а вокруг на секунду воцарилась мертвая, беззвучная тишина.

– Локальная стабилизация пространства, – пояснил я. – На несколько секунд. И в этом поле не работает никакая магия.

В кабинете повисло молчание. Артамонов смотрел на линзу, как загипнотизированный. А Орлов медленно убрал обломок обратно в ящик.

– Правительство выделяет средства на создание Специальной Исследовательской Комиссии по Булухтинскому феномену, – отчеканил он. – Штабс‑ротмистр Васильков, вы утверждены в звании ротмистра и назначаетесь начальником охраны и оперативного обеспечения Комиссии. Вам предоставляется право отобрать до тридцати человек личного состава с вашей заставы, или из ближайшей воинской части.

Васильков остолбенел. Это было не просто повышение. Это была Должность и огромная ответственность.

– Штабс‑ротмистр Энгельгардт, – Орлов повернулся ко мне. – Вы назначаетесь научным руководителем Комиссии по магико‑техническому направлению. Все ваши наработки, все ресурсы, которые вы сочтете нужными, будут вам предоставлены. Ваша задача – понять принципы работы этого «паровоза» и создать на его основе практические образцы вооружения и защиты.

Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком, словно призывая нас к пониманию.

– Господа, вы больше не пограничники. Вы – первые, кто вступил на порог нового мира. От вас теперь зависит, станет ли этот мир нашим союзником… или нашим приговором. Вопросы?

Вопросов не было. Было лишь оглушительное понимание того, что наша тихая жизнь на заставе кончилась навсегда. Игра началась. И ставкой в ней было будущее Империи. Ну, и наши жизни, само собой.

– Встречаемся в семнадцать ноль‑ноль в здании Офицерского Собрания. Вы в числе награждаемых. На церемонию награждения прибыл сам генерал‑фельдмаршал Барятинский, так что попрошу вас выглядеть достойно и не опаздывать! – критически осмотрел нас полковник Артамонов, – Вам, Энгельгардт, не мешало бы цирюльника навестить.

– Слушаюсь! Всенепременно! – не стал я лезть в бутылку.

– Не буду вас задерживать. Идите и приводите себя в порядок, – взмахом руки выпроводил нас полковник из кабинета.

– Иван Васильевич, вы отчего так сильно задумались? – спросил я у штабс‑ротмистра, когда он чуть было мимо нашего экипажа не прошёл.

– Генерал‑фельдмаршал Барятинский. Очень неоднозначная фигура. Вы в курсе, что он в контрах с военным министром Милютиным?

– Откуда мне это знать? Я не летаю так высоко, – ухмыльнулся я в ответ.

– Теперь знаете. Что же ему тут, в Саратове, понадобилось? Насколько я осведомлён, он последние годы подолгу жил за границей, ссылаясь на расстроенное здоровье. Постоянно критиковал военные реформы, которые проводил Милютин, бывший ранее начальником его штаба на Кавказе.

– Ух, сколько нового я от вас узнаю. Но Иван Васильевич, вы же не станете возражать, если я высажусь у цирюльни, а вы, добравшись до особняка, вернёте мне пролётку.

– Знаете, а я тоже не прочь цирюльника навестить. Как вы считаете, ротмистру больше к лицу прямо подрезанные бакенбарды, или по новой моде, слегка скошенные?

– У полковника вроде прямые были, и у этого… который Орлов. А он точно из столицы.

– И то верно. Зачем гусей дразнить, если есть проверенная классика, – легко согласился со мной Васильков.

Через час, выбритые до синевы и подстриженные, мы, источая невероятно мощный запах одеколона из серии: «Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородия, последняя мода. Две недели назад прямо из Парижу доставили», уже обедали в ресторане.

Напрасно я убеждал Василькова, что у меня в особняке ничем не хуже накормят, но нет – его душа соскучилась по лицезрению новых людей и той особой атмосфере, которую у нас на заставе днём с огнём не сыщешь.

К семнадцати ноль‑ноль мы были в здании Офицерского Собрания, как штык.

Зал полон. Блеск золотых эполет, аксельбантов, едва уловимый перезвон наград. Здесь собрался весь цвет саратовского гарнизона и округа. В воздухе витало напряжение – визит фельдмаршала был событием из ряда вон.

Нас с Васильковым провели в первый ряд. Вскоре в зале воцарилась тишина, и на сцену поднялся сам генерал‑фельдмаршал князь Барятинский. Несмотря на возраст и недуги, держался он прямо, а взгляд был острым и цепким.

– Господа офицеры! – его голос, привычный командовать армиями, без труда заполнил зал. – Мы собрались здесь не только для того, чтобы чествовать доблесть российского оружия. Сегодня мы чествуем проницательный ум и научную доблесть, проявленные на дальних рубежах Империи.

Началась церемония. Вручали награды за успехи в маневрах, за поимку контрабандистов. Но вот полковник Артамонов выступил вперед.

– Ваше сиятельство! Разрешите представить офицеров, чья служба выходит за рамки обыденных понятий о долге.

Нас вызвали вперед. Я почувствовал на себе сотни любопытствующих взглядов.

– Штабс‑ротмистр Владимир Энгельгардт, – громко объявил Артамонов. – За проявленную инициативу, научные изыскания в области пограничной магии и стабилизации аномальной зоны, приведшие к укреплению обороноспособности границы, награждается орденом Святого Владимира четвертой степени с мечами!

В зале прошелся одобрительный гул. Орден с мечами – это была боевая награда, весьма достойная, если исходить из моего невеликого звания.

Барятинский лично вручил мне коробочку с орденом. Его пальцы были холодными, сухими и цепкими.

– Любопытные травки вы там собираетесь, барон, – тихо сказал он, так, что слышал только я. – Продолжайте в том же духе. Империи нужны не только штыки, но и светлые головы.

– Служу России и Императору, Ваше Превосходительство! – отчеканил я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Вот этот‑то откуда про моё травничество узнал⁈

Затем наступила очередь Василькова.

– Штабс‑ротмистр Василий Васильков! За умелое командование, личную храбрость, проявленную при исследовании аномальной зоны, и многолетнюю безупречную службу на границе, производится в чин ротмистра и награждается орденом Святой Анны второй степени с мечами!

Васильков, уже предупрежденный, стоял, вытянувшись, но я видел, как дрогнул уголок его губ. Анна второй степени – это было серьезно. Очень серьезно.

Генерал‑фельдмаршал вручил Василькова документы и орден.

– Новые погоны обязывают, ротмистр, – сказал Барятинский громко, а затем, понизив голос, добавил: – Охраняйте вверенный вам объект так же ревностно, как охраняли границу. Отныне это – ваша главная задача.

Церемония завершилась. Нас окружили знакомые и не очень знакомые офицеры с поздравлениями. Но сквозь общую бодрость и гордость я чувствовал леденящий холод. Нас не просто наградили. Нас отметили. Привязали к себе высочайшим вниманием, словно метку поставили. Теперь мы были не просто офицерами на службе. Мы стали «людьми фельдмаршала Барятинского». И все, что мы делали отныне, – от разработки новых зелий до охраны «паровоза» – было вписано в большую игру, правила которой нам только предстояло узнать. Игра, в которой наши новые ордена были не столько наградой, сколько первыми фишками, выставленными игроками на кон.

Очень похоже на то, что Васильков разделял мои чувства. Пили мы с ним на банкете крайне умеренно, а как только начался разъезд с вечера, мы, переглянувшись, поспешили на выход. Нет, не в первых рядах, но довольно таки быстро. Меня кто‑то из полузнакомых офицеров пытался было задержать, но я сослался на тяжёлую дорогу, которую нам пришлось пережить буквально только что, и рискованную переправу через Волгу. Пролезло.

– А давайте‑ка мы с вами вскинем Щиты, на всякий случай, – предложил я новоиспечённому ротмистру.