Он остановился и посмотрел на нас с надеждой.

– Энгельгардт, тебя будут пытаться разжалобить, купить или запугать. Не поддавайся. Ты – первооткрыватель. Без тебя все эти травы – просто сорняки. А артефакты… Они необычны. Помни это. Васильков, тебя, как боевого офицера с опытом, будут проверять на прочность. Покажи свой характер. Вы – команда. Действуйте сообща.

Час спустя мы уже сидели в том самом тарантасе, взяв с собой лишь смену белья, оружие и мою полевую аптечку, в которой лежали самые удачные и безопасные образцы зелий и с десяток артефактов. Застава, наша крепость и укрытие, оставалась позади.

Дорога в Саратов была тряской и утомительной. Мы молчали, обдумывая услышанное от майора, и помалкивая при егере.

– Ничего не понимаю, – наконец, нарушил молчание Васильков, глядя на мелькающие по окнам сумерки, когда мы выгружались с тарантаса на ватных ногах, – Ротмистр… это, конечно, лестно. Но почему такая тайна? И при чем тут ваши зелья, Владимир Васильевич? И отчего Саратов – вот что мне покоя не даёт! Нас же всегда в Царицын на повышение вызывали, не так ли? Может, это ваши зелья или артефакты виной? – взорвался Васильков на постоялом дворе, стоило нам зайти в ту комнатёнку, где мы должны были ночевать.

– У меня с собой не просто зелья, Василий Иванович, – мрачно ответил я. – Это ключ. К новой магии. К новому оружию. А когда находят новый ключ, первым делом проверяют, от каких еще дверей он может подойти. Или кого эти двери могут запереть. Ну, я так думаю, по крайней мере. Что же касается артефактов, то даже не могу представить себе, что в них найдут необычного.

Я посмотрел на свой саквояж. Внутри тихо позванивали склянки. В них была заключена сила, способная изменить ход войны, науки, а может и всего мира, но это не точно. Потребуются месяцы скрупулёзных исследований. И теперь нам с Васильковым предстояло решить, кому и зачем эту силу стоит передать. Осознание того, что наша тихая, полная тайн жизнь на заставе безвозвратно кончилась, било по мозгам сильнее любой Твари. Впереди был Саратов. И игра, ставки в которой могли стать несоизмеримо выше наших жизней.

Ездил ли кто из вас тарантасе?

Как по мне – далеко не лучший транспорт. Если бы не остановки через каждые пятнадцать – двадцать вёрст, и ночёвки на постоялых дворах, то мы бы никогда живыми не доехали. И я бы был готов посетовать на сказку о потерянном времени, так как попробовав себя занять прокачкой каналов, тут же отбросил это дело, как абсолютно несопоставимое с ездой по буеракам. Зато вспомнил старую методу, с помощью которой ещё в той, первой юности, я пытался усилить своё тело. И она сработала! Не скажу, чтобы ах как впечатляюще, но сколько‑то процентиков я к крепости костей и своей мышечной массе точно добавил. Значит, время вовсе не бездарно потеряно.

Напротив Саратова Волга уже полностью встала. Ледовую переправу загатили брёвнами и наморозили поверху льдом, так что по ней теперь уже уверенно проезжали местные подводы с грузами.

Проехали и мы, держась наготове и каждую секунду готовясь выпрыгнуть, если вдруг услышим треск проламывающегося льда. Нет. Обошлось. Хотя парочка едва затянувшихся промоин чуть в стороне от гати подсказывает, что не всем на этой переправе так свезло, как нам.

Понятное дело, что Василькова я привёз к себе в саратовский особняк. Законы гостеприимства ещё никто не отменял, и поступи я иначе, меня бы попросту не поняли.

А в особняке меня ожидал сюрприз – жена моего дядюшки, с которой мы вживую так и не познакомились, и вовсе не одна. При ней была дочь Вера, двенадцати лет и сын Николай, восьми лет от роду. Есть у них и старший сын, но он учится в лицее, и его профессорше пришлось оставить в Петербурге.

Передав штабс‑ротмистра на попечение служанки, отправил Василькова обустраиваться в гостевых покоях, и лишь потом начал знакомиться с ранее не виданными родственниками.

Жена профессора – дама крайне интересная и образованная. Профессор мне как‑то раз, во время наших вечерних посиделок под крымское вино, мне о ней целый вечер рассказывал.

Анна Николаевна окончила университет с отличием. Изучала языки, в том числе английский, французский, немецкий и итальянский. Перевела больше семидесяти книг на русский язык и активно продолжала дело своего отца – составление полных словарей французского и немецкого языка, которые неоднократно переиздавались. Она же публиковала переводы, в том числе произведения Гюстава Флобера, Ги де Мопассана, Жан‑Жака Руссо, Роберта Стивенсона, Эмиля Золя и многих других и, судя по всему, весьма неплохо зарабатывала, если оценивать по тому, как одеты и она, и её дети. Двоюродная сестра жены Салтыкова‑Щедрина, она была вхожа в круг столичных литераторов и часто общалась с теми же Тургеневым и Достоевским, равно как и с другими писателями, чуть менее именитыми.

Ох, чую, если Анна Николаевна в Саратове приживётся, то местное женское общество ожидают большие перемены и потрясения! Её кандидатура прямо‑таки просится в лидеры женского движения.

Феминистские движения уже входят в моду, но в Саратове если об этом где и говорят, то исключительно кулуарно, как о чём‑то абстрактном и абсолютно несбыточном. Провинция, однако. Здесь если на что и сподобятся, то лишь с оглядкой на столицу. А тут столица сама к ним приехала! Уверен, будет весело!

Лично мне феминизм до фонаря. Вот что он есть, что его нет – для меня это ничего не меняет. Причина проста – моя первая жизнь и работа в Академии. У нас не было различий меж студентами, и не только по их знатности, но и по половому признаку.

Факультет боевой магии в этом вопросе был прост и прямолинеен, как оглобля – или ты боевой маг, сумевший сдать все экзамены и зачёты, или нет. И не было никаких скидок или ущемлений по любым иным поводам, какие бы обиженные моськи порой студентки или аристократы не строили, когда их с полной нагрузкой, а это примерно пуд по местным меркам, отправляли в рейд наравне со всеми остальными.

Больше того скажу. Преподаватели зачастую прямо при студентах ставки меж собой устраивали, прикидывая, кто из слабаков впишется в норматив, а кто нет. Жёстко и цинично? Да, но это работало. Когда силы заканчивались, неудачники бежали на силе воли, стиснув зубы, лишь бы насолить тем, кто ставил на их проигрыш. И добегали!

Но прочь воспоминания. Профессорша, успев отдать прислуге распоряжения и чуток приодеться, а заодно приодеть и причесать детей, явилась на организованное ей же чаепитие.

Познакомились, представились и замерли, поймав неловкую паузу.

– Хм, моего слова ждут, – понял я без всяких подсказок.

Что их волнует в первую очередь? С чего мне начать?

– Не стану скрывать – я очень рад вас видеть! Очень надеюсь, что мы с вами уживёмся под одной крышей. Особняк достаточно большой и кроме общего обеденного зала в каждом крыле есть другие, поменьше, где иногда можно будет уединяться, если нужно. В том числе с семьёй, или в моём случае – с друзьями и прочими гостями, – прозрачно намекнул я на то, что ко мне иногда и дамы могут заглянуть. И некоторые из них – инкогнито, – Кроме того, я пока что на службе, так что чувствуйте себя здесь, как дома и управляйте особняком, как своим собственным. Кроме того, в двенадцати верстах от города у меня есть имение, где тоже имеется большая усадьба, но она пока что не обустроена. Но если у вас на неё появятся планы, то я готов оплатить скорейший ремонт тех покоев, которые вы там подберёте под себя. Поверьте на слово – виды там замечательные, климат здесь превосходный, и на содержании жилья можно не экономить. Оно здесь смешное, по сравнению со столицей.

– Мы в состоянии обеспечивать себя сами, – с некоторым вызовом произнесла жена профессора.