Мы шли еще несколько минут, переваривая эту мысль. Одинокая, исправно работающая машина, ждущая хозяина, который, возможно, погиб пару лет назад. В этом была своя, леденящая душу, тоска.
– Есть и другая версия, – тихо сказал я. – А если это не машинист? Если это… кочегар? Или палач? Мы видели лишь малую, наружную часть этого сооружения. Мы не знаем, для чего оно. А что, если его цель – не созидание, а уничтожение? Стабилизация, о которой я говорил… А что, если она предназначена не для этого мира, а для чего‑то другого? Что, если Купола – это не щит, а фильтр? Или… дуло орудия? Непривычного нам, но от того, не менее опасного.
Васильков сглотнул.
– То есть мы стояли не в топке паровоза, как сказал Львов, а… на прицеле?
– Возможно, – вздохнул я. – Обломок доказывает, что кто‑то пытался вмешаться в работу системы. Возможно, чтобы остановить её, или наоборот, запустить. И он потерпел неудачу. Наша задача теперь – понять, были ли они жертвами… или диверсантами.
Впереди показались огни заставы. Обычный, скучный мир, с нарядами по распорядку, кашей из котла и отчетами. Но теперь он казался хрупким карточным домиком, поставленным на спину спящего дракона.
Удалов остановился, прежде чем мы вышли на освещенный плац и подозвал к себе офицеров. Он вынул руку из кармана, разжал кулак. На его ладони лежал тот самый обломок, холодный и безмолвный.
– Ни слова о нем штабу, – его приказ прозвучал тихо, но с железной убеждённостью. – Отчет – стандартный: аномалия стабилизировалась, угрозы нет. Про лес и сооружение… скажем, что видели странные геологические образования и сильные миражи. Глифы не упоминаем.
– Сокрытие данных? – поднял бровь Карлович.
– Не данных, – поправил Удалов. – Доказательств. Пока мы не поймем, с чем имеем дело, эта штука – наша тайна. И наша ответственность. Потому что если это и вправду прицел… то кто‑то должен решить, стоит ли будить того, кто за ним стоит на другой стороне. Или искать способ его обезвредить. Думаю, что никому из вас не хочется, чтобы мы стали заложниками чужих амбиций. К нам запросто могут прислать какого‑то умника, и тот, чтобы доказать свою значимость, начнёт вытворять лютую дичь.
Он снова спрятал обломок в карман. Его лицо в свете восходящей луны было похоже на маску из твердого, старого камня.
– А пока что, – он посмотрел на каждого из нас, – Мы просто пограничники, которые вернулись с рутинной проверки. Понятно?
Мы молча кивнули в ответ. Понятно. Мы больше не были просто офицерами. Мы стали хранителями ключа от двери, за которой мог скрываться либо рай, либо ад. И первый шаг к ответу был не в том, чтобы ломиться в эту дверь, а в том, чтобы тщательно скрыть все следы ее существования.
Попади часть найденного ключа в руки тех же учёных, и они не удержатся. Начнут, как тот лемминг, тыкать обломком куда попало. Понятно, что из лучших побуждений и «ради науки». А полыхнуть может так, что на тысячу вёрст вокруг мы все станем мутантами.
Вот во что мы вляпались. В тайну, которая могла стоить жизни не только нам, но и всему, что мы знали, и что ценим. Оттого тишина, в которой мы шли к воротам заставы, была теперь не просто отсутствием звуков. Она была заговором. Заговором молчания.
* * *
Погранзастава встретила нас привычным сонным гулом. Запах дегтя, конского пота, дыма из печных труб и вечерней каши. Дежурный у ворот браво вскинулся, докладывая Удалову об отсутствии происшествий. Все было так, как всегда. Но для нас – уже нет.
Разошлись по своим углам, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Удалов ушел в штабную комнату писать тот самый «отчет».
Карлович, бледный и рассеянный, пробормотал что‑то о необходимости проверить приборы и заперся в своей лаборатории – крохотной каморке, заваленной книгами, линзами и прочими непонятными приборами. Львов, не говоря ни слова, направился в оружейную – чистить свой любимый карабин, его плечи были напряжены, как у зверя, готовящегося отразить нападение.
Я же, чувствуя себя так, будто принес с собой чуму, отправился в казарму. Солдаты нашего отряда, уже сдавшие оружие и боеприпасы, сидели на нарах, чистили сапоги, подшивали подворотнички или тихо переговаривались. Увидев меня, они замолчали, в их глазах читался немой вопрос. Не о тварях или аномалиях, а о нас, офицерах. О нашей неестественной, гробовой тишине.
– Все в порядке, ребята, – сказал я, и голос мой прозвучал хрипло и фальшиво. – Аномалия затухает. Угрозы нет. Отдыхайте. И главное – поменьше говорите. Последнее – важно!
Они кивнули, но не успокоились. Они были ветеранами, они чуяли ложь за версту. Но меня поняли. Раз я ничего не смог им сказать – значит нельзя.
Я прошел в свой дом, запер дверь и прислонился лбом к прохладной бревенчатой стене. За закрытыми веками у меня стояли те самые пульсирующие глифы. Они жгли изнутри. Это была не магия, которую можно было понять и подчинить. Это был язык, на котором говорили сами законы мироздания. И не мне, со своим знанием таблиц умножения, пытаться прочесть этот трактат по высшей математике.
Видимо, замер я надолго…
Стук в дверь заставил вздрогнуть.
– Войдите.
Вошел Васильков. Он с трудом удерживал в руках два алюминиевых котелка с ещё парящей ухой и две жестяные кружки с чаем.
– Думал, ты не ужинал еще, – коротко бросил он, ставя еду на стол.
Мы ели молча. Уха казалось мне безвкусной, чай – чересчур горьким. Вполне обычная пища. Но сегодня она казалась пеплом.
– Не выходит из головы, – наконец, тихо сказал Васильков, отодвигая котелок. – Этот обломок. Он же… живой почти. Штабс, а что, если Львов прав? Что если мы теперь… на крючке? Как те, первые? Которые туда с этим Ключом шли?
– Не знаю, Иван Васильевич. Не знаю. Система заметила их вмешательство и уничтожила всю ту группу. Нашу – нет. Может, мы слишком мелкие. Или наш способ взаимодействия был иной. Мы же не ломали, мы… просто смотрели, ничего не трогая.
– А до каких пор будем просто смотреть? – в его голосе прозвучала несвойственная ему надтреснутость. – Удалов говорит – скрыть. А если завтра там что‑то щелкнет? Если этот «паровоз» вдруг поедет? Мы одни, Владимир. Совсем одни.
Он был прав. Мы оказались в ловушке собственного открытия. Доложить – значит, запустить непредсказуемую цепь событий. Привести к заставе толпы ученых, военных, авантюристов и просто искателей славы, из сынков – мажоров. Тем на наши жизни плевать. Они ради славы и собственных амбиций любую дичь исполнят.
Молчать – значит, сидеть на бочке с порохом с горящим фитилем, не зная его длины.
– Сначала надо понять, – сказал я, больше для самого себя. – Хотя бы чуть‑чуть. Карлович с его схемами, я с глифами… Может, мы найдем что‑то, что подскажет, как продвигаться дальше.
Васильков тяжело вздохнул.
– Ладно. Я со своими ребятами поговорю. Чтобы языки на замок. Скажу, что видели мы там такое, что с ума свести может, вот начальство и бережет нас от лишних тревог.
Он ушел, оставив меня наедине с гулом в ушах и холодком страха внутри. Я подошел к окну. Застава уже перешла в ночной режим. Тихо перекликались часовые, где‑то ржала лошадь, чуть слышно доносилась гармонь из дальней казармы. Обычная жизнь. Хрупкая, как лед на утренней луже.
И под этим льдом, в темной воде, лежал тот самый обломок. Ключ. Искушение. Или приговор.
Мы стали хранителями тайны. И первым испытанием для нас стала не аномалия, а возвращение к этой «обычной» жизни. К жизни, в которой каждый звук, каждый взгляд сослуживца, каждый вопрос из штаба мог стать проверкой на прочность нашего молчаливого заговора.
Заговор только начинался.
– Ваше благородие, – поймал меня Федот, когда я уже было направился в спальню, – Дуняша ваша интересовалась. Спрашивала, можно ли ей завтра прямо с утра подойти?
