Весь бой занимает от силы секунд десять. Доркас застывает с открытым ртом, ловя воздух в полном, ошеломленном неверии. Прежде чем он успевает издать хоть звук, Гай разворачивается к нему, его клинок мелькает в воздухе. Туника преторианского трибуна разрывается под каждым ударом, пока Fidelis вырезает номер нашего легиона на его груди.

X

I

I

Его удары выверены с нечеловеческой точностью — на груди другого трибуна нет ни капли крови, но угроза все равно ощутима. Напоследок гладиус Гая взметается в сторону в резком, четком салюте, после чего рукоять с размаху впечатывается в висок Доркаса. Преторианский трибун кулем валится на камни рядом со своими людьми.

Глаза Гая дикие и яростные, когда он разворачивается и хищной походкой направляется к группе новобранцев преторианской гвардии, которые сжимаются от страха перед Fidelis. Бренн успевает лишь жалко пискнуть, прежде чем наш трибун хватает его за волосы и начинает тащить из двора. Тот вопит от боли, умоляя друзей о помощи.

Ни один из них не шевелится.

Молча, точно призраки возмездия, мы следуем за своим командиром, пока он тащит рыдающего парня из Первого сектора прямо по главной улице Агогии. Солдаты и горожане с широко раскрытыми глазами наблюдают за нашим шествием, но любой, кто видит разъяренного Серебряного трибуна с обнаженным мечом и кричащего преторианца в его руках, решает, что лучше не вмешиваться.

«Собери людей, полное боевое снаряжение», — рычит мне через плечо Гай, когда мы влетаем в сектор Двенадцатого легиона и берем курс прямиком на расположение Восьмой когорты. Бренн снова скулит от боли, вцепившись руками в запястье трибуна, пытаясь хоть немного ослабить хватку. «Бегом», — добавляет Гай секунду спустя. Пробегает дрожь, когда я осознаю, что есть только одна причина, по которой он приказал бы нам быть полностью вооруженными и в доспехах.

Анасу и остальным не нужно повторять дважды. Рекруты проносятся мимо меня, мчась к казармам так, словно они только что не пробежали по всему городу после стычки. Наши сандалии выбивают яростный ритм по пыльной тропе, пока мы разносим весть.

Никто из нас не может угнаться за Анасом; мы влетаем в спальню прямо за ним по пятам. Все головы мгновенно поворачиваются в нашу сторону. В комнате пахнет отчаянием и меланхолией, но наше появление подобно рассвету. Маркус приподнимается на койке, его взгляд становится напряженным, когда он замечает наше запыхавшееся, лихорадочное возбуждение.

«Подъем!» — кричу я, изо всех сил стараясь придать голосу ту самую парадную мощь, которой славится Дурус. «Трибун ждет нас на площади, бегом! Полное боевое снаряжение: гладиус, скутум, лорика». По комнате раздается стон нежелания. Я вижу, как у некоторых опускаются лица, словно я только что разбил их надежду. Они восприняли нашу спешку как повод для новой работы, а не как хорошую новость о Мацере. Я колеблюсь, подыскивая слова, чтобы их подбодрить. Мне нечего им предложить — ни надежды, ни тепла. Я принес с собой лишь весть о мести, а ее холод способен лишь притупить боль, но не исцелить ее.

Анас не видит нужды в деликатности. «Шевелитесь, парни», — рычит он с мрачным восторгом. «Гай поймал ублюдка, который зарезал Мацера, и сейчас заставит его заплатить». Комната пустеет быстрее, чем когда-либо на крики офицеров. Я стою у дверей, провожая взглядом каждого проносящегося мимо новобранца, и во мне крепнет вера: это действительно происходит.

Многие, пробегая мимо, смотрят на меня совершенно иначе. В их глазах больше нет ни ненависти, ни отвращения — того вечного напоминания, что я от них отличаюсь и мне здесь не рады. Возможно, все это вернется завтра. Но сегодня они пылают огнем общей ярости, передающейся от одного к другому, словно свечи на бдении.

Я бегу вслед за последним бойцом к оружейной, где хранятся мечи и доспехи. Кто-то с силой распахивает сарай, где мы закопали наш votum, и начинает сдергивать снаряжение со стен. Новобранцы хватают оружие и передают его дальше по цепочке. У нас по-прежнему только учебные клинки, но их все равно можно заточить достаточно остро, чтобы нанести вред. Я накидываю лорику через голову и с облегчением вздыхаю, когда эссенция вливается в меня, пополняя пустые запасы. Взывая к Железу, я подгоняю размер под себя. Тот, кто носил этот доспех до меня, был куда худее. Интересно, не Мацер ли?

Кто-то сует мне в руку гладиус, и я хватаю скутум из стопки и мчусь на площадь к Гаю. Мы бежим во весь дух, несясь навстречу тому, что нам причитается. Где-то на краю сознания приходит понимание: командир велел нам поторопиться, потому что ответный удар неизбежен. Преторианцы не простят того, что Гай с ними сделал. Трибун Пятой когорты, возможно, и не принадлежал к Fidelia, но среди Первого легиона таких предостаточно. Они придут, заберут своего новобранца, и мы не сможем их остановить.

Если только они не опоздают.

Я влетаю на ту самую площадь, где, кажется, целую вечность назад меня пороли вместо Мацера, как раз в тот момент, когда Гай затаскивает Бренна на деревянный помост. Мы созывали только новобранцев, но кто-то успел доложить кадровым солдатам. Легионеры валят толпой, заполняя площадь до краев, и все они вооружены так же, как и мы. Дурус встает рядом с нашим трибуном, его глаза прищурены и полны тревоги.

«Ты хоть знаешь, кто моя мать?!» — преторианец вопит и рыдает одновременно. «Ты хоть представляешь, что она с тобой сделает?»

Гай игнорирует его тирады, насильно опускает на колени и одну за другой затягивает кисти в кожаные оковы.

«Ты мертвец, клянусь пеплом Юпитера. Ты, тупой, проклятый двенадцатый!»

Трибун отворачивается и идет к дальнему краю помоста, где лежат плети. Какое-то время он перебирает их, достает одну, хмурится, убирает обратно и выбирает другую.

Среди настоящих солдат в нашей толпе прокатывается шепот, когда он грозно возвращается к стоящему на коленях юноше, выбрав плеть. Она заканчивается пучком тонких шнуров, похожих на волосы Медузы, которые скребут по дереву, когда он волочит их за собой.

«Это девятихвостка», — с ужасом шепчет Феликс. В отличие от плети, которой Дурус наказывал меня — созданной, чтобы причинять боль, «девятихвостка» создана, чтобы калечить. Толстые шипы торчат по всей длине ее многочисленных хвостов, острые и жаждущие пожирать плоть.

Шепот когорты усиливается, поскольку все больше и больше солдат понимают, что им предстоит увидеть. Лицо блондина искажается от ужаса, он судорожно извивается, пытаясь обернуться через плечо и посмотреть, что происходит за спиной. Увидев плеть, он снова вскрикивает — глухим, животным звуком. Его ноги скребут по настилу помоста в поисках опоры, но кожаные ремни намертво удерживают его на месте. На площади воцаряется тишина, когда Гай встает позади него. Слышны лишь жалкие всхлипы мальчишки, чьи мольбы и угрозы наталкиваются на глухие, железные уши.

«Сегодня ночью этот легионер совершил самый страшный грех легионов». Голос Гая разносится над строем с холодной силой. Он не кричит, но каждый солдат слышит его отчетливо.

«Он поднял оружие на своего брата, отмеченного узами с Железом, и хладнокровно убил его». Мрачный ропот прокатывается по рядам солдат. Многие из них не слышали этой новости, и теперь понимают, на что пришли посмотреть. «Lex Legionis гласит: право карать легионера, пролившего кровь другого, принадлежит легиону павшего воина. А потому, именем Мацера, я приговариваю тебя к крови».

Где-то вдалеке слышится глухой, рокочущий раскат грома.

Гай резким движением поднимает «девятихвостку», позволяя ее безжалостным щупальцам развернуться над головой, точно дюжине скорпионьих жал. С яростным рыком он резко опускает руку, хлеща орудием по спине бьющегося в путах парня. Крик Бренна громкий и первобытный. Кровь брызжет на деревянный настил вокруг его ног.

Лицо трибуна твердо, как камень, когда он снова заносит плеть, чьи хвосты теперь стали мокрыми и красными. Он снова наносит удар, вырывая крик боли из мальчишки, который убил Мацера. Стоящие вокруг меня мужчины подаются вперед, жадно впитывая зрелище, которого никогда прежде не видели: преторианская элита страдает за то, что причинила зло бойцу Двенадцатого.