Центурион несколько мгновений буравит нас яростным взглядом в гробовой тишине. Его грудь тяжело вздымается. Взгляд скользит по нашему строю сверху вниз, ища что-то. Я совершаю ошибку, полагая, что он — учитель, и не отвожу глаз, когда его гневный взгляд проносится мимо меня, словно буря.

«Ты», — он щелкает пальцами, указывая на меня, а затем на место перед собой. «Выйти из строя». Мое сердце пропускает удар, но я выполняю приказ, выскальзывая из шеренги и останавливаясь перед центурионом. Смутно я понимаю, что мне следовало бы сильнее бояться, но страха нет. Мой новый Железный стержень удерживает ужас на расстоянии вытянутой руки.

«Как твое имя, Медный?» — само название моего ранга звучит в его устах как ругательство. Флатун ясно дал понять, что на моей спине теперь нарисована мишень. Я изо всех сил пытаюсь скопировать стойку, которую солдаты заставляли принимать других рекрутов: замираю по стойке «смирно», глядя прямо перед собой. Я чувствую, как взгляды всех остальных парней упираются мне в затылок, точно паучьи лапки.

«Кастор Каст, Dominus!» — выкрикиваю я, глядя поверх головы Дуруса и с силой ударяя кулаком в грудь в салюте. Потом вспоминаю, что Аттикус вычеркнул мое имя из Ценза. Мне плевать. Так назвал меня отец, и это тот, кто я есть.

«Каст?» — он усмехается, глядя на меня с веселым любопытством. «Ты хоть знаешь, что означало слово castus на древнем языке, парень?» Я сглатываю подступивший к горлу комок.

«Оно означало «невинный», Dominus».

«Что ж, раз ты здесь, думаю, это время безвозвратно ушло», — говорит центурио́н, подмигивая. Стоящие за моей спиной мужчины довольно хихикают. Я держу губы плотно сжатыми, не смея отвечать на его колкости. Где-то в глубине ума холодно-логичное присутствие помогает мне осознать: это обряд посвящения, а не жестокая травля. Я единственный Железосвязанный, идущий в строю Двенадцатого; как он мог не выделить меня?

«Придется придумать тебе новое. Как насчет putris?» Это значит «гнилой». Тем не менее, я молчу, и через мгновение он оставляет эту тему, сосредоточившись на своей настоящей мишени.

«Уже Железосвязанный, да, парень?» — ухмыляется Дурус, разглядывая мой ошейник с явным недоверием. «Что же ты натворил, Кастор, раз угодил в мою центурию?» Я на секунду колеблюсь, застигнутый его вопросом врасплох. Другие солдаты не утруждали себя расспросами. Попадание в Двенадцатый во многом похоже на приговор к тюремному заключению. Стоит тебе там оказаться, и никого уже не волнует, что ты там лепечешь о том, как именно сюда попал.

Из-за моей истории все, кто был мне дорог, уже оказались мертвы или порабощены. Расскажи я правду сейчас — это лишь навредит тем из нас, кто все еще жив. Угроза Аттикуса вернуться и сравнять Сегесту с землей набатом звенит в ушах, убеждая хранить свои секреты.

«Я случайно связал себя…» — начинаю я с привычной лжи, но глаза центуриона сужаются, когда он замечает белые вены rasa на моем запястье рядом с железными.

«Ты что, какой-то урод, Кастор?» — требует он ответа, обрывая меня на полуслове. «Поэтому тебя не взяли в эти их пижонские легионы, маменькин сынок с Сентенции? Что, во имя всех богов, мертвых и умирающих, не так с твоим Сердцем?» Если раньше остальные новобранцы наблюдали за тем, как меня отчитывают, с умеренным интересом, то теперь их внимание становится острым, как гладиус.

«Я не знаю, Dominus», — говорю я ему чистую правду. «Мой ритуал был… прерван, и я остался таким. А когда все закончилось, меня призвали в Двенадцатый».

Дурус долго и пристально смотрит на меня своими серыми, совершенно равнодушными глазами. «Держи свои секреты при себе, парень», — бурчит он, когда пауза затягивается слишком сильно. «Железные Ямы Агогии разберутся с тобой так же верно, как и со всеми остальными». Он переводит внимание с меня на остальной строй, замерший на месте.

«До Железного Города три дня пути», — объявляет он, отчего по моей спине пробегает дрожь, а по остальной части роты разносится тихий гул. «К моменту нашего прибытия я ожидаю, что абсолютно каждый из вас будет способен маршировать в строю. Любой, кто собьется с ритма в финальный день, получит пять ударов плетью. Я ясно выражаюсь?»

На этот раз мы все салютуем. Хотя, судя по гримасе на его лице, делаем это вразнобой. Центурион кивает одному из своих декурионов, который выходит во главу нашей шеренги и задает темп.

«Вперед, марш!» Я не знаю, что ждет нас в Агогии, легендарном городе легионов. Я никогда не хотел быть солдатом. Но, вопреки себе, чувствую отчаянное желание получить ответы. Что не так с моим Сердцем? Смогут ли они действительно меня исправить?

Но эти вопросы — лишь полдела. В какую бы сторону я ни повернулся, мой обзор забит парнями из моего города, которых здесь быть не должно. Маркус, Феликс и Клинтус идут рядом со мной. Чуть дальше я замечаю Джаспера и рыжеволосого Руфуса. Гакс и Антоний тащатся в самом хвосте построения. Куда бы я ни бросил взгляд, все напоминает мне о том, что они платят цену за мое наказание. Их жизни были украдены точно так же, как жизнь моей семьи, точно так же как моя собственная.

Наказание, которое несправедливо. Я не сделал ничего плохого, и все же я — козел отпущения. Есть другие, кто заслуживает расплаты за то, что они отняли.

Аттикус.

Однажды я убью его. Эта шальная мысль впервые проносится в моей голове подобно тени. Замышлять убийство элитного electus, наделенного властью самой Императрицы, кажется чистым безумием. Только глупец, ищущий смерти, вообще мог бы подумать о подобном.

Но я и так уже мертв. Вопрос лишь в том, смогу ли я отомстить за отца, мать, сестру и друзей до того, как мое тело перестанет дышать.

Единственный способ узнать это — маршировать.

И я марширую.

«Как ты это выдерживаешь?» — бормочу я Феликсу на ходу. Мое тело ноет, но дело не в этом. Из всех нас бывший плебей кажется наименее встревоженным нашими обстоятельствами. Я понятия не имею, как такое возможно. В каком-то смысле он потерял больше, чем все мы.

В нем есть какая-то стойкость, которая напрочь отсутствует у остальных патрициев, ковыляющих вслед за другими рекрутами. Дурус гнал нас вовсю, чтобы нагнать остальную колонну. Из меня еще не сделали солдата, а я уже ненавижу маршировать.

«Выдерживаю что?» — его голос звучит устало, но он не запыхался.

«Все», — я не утруждаю себя объяснениями. Он понимает, о чем я.

Какое-то время он молчит, сосредоточившись на шагах. В конце концов я забываю, что задал ему вопрос. Мой мир — это не что иное, как пыль и счет, чтобы не выбиться из ритма остальных новобранцев.

«Боль — это своего рода сила», — говорит он, нарушая тишину.

«Что?» — спрашиваю я, поворачиваясь к нему. «Что это значит?»

«Поймешь, когда найдешь ее», — он пожимает плечами, словно не знает, что еще сказать. Нас прерывают другие рекруты: на горизонте показывается цель нашего пути.

Город Агогия — военная столица империи. Его часто называют «Железным Городом» в честь легионов, которые здесь закаляются. Но это — более молодое, грубоватое название для того, что существует с древних времен.

До того, как Прометей похитил у богов секрет Сердца Кор, до того, как Тит и его Железные Лорды ворвались в священные чертоги Олимпа и перебили весь пантеон, существовала agoge — так назывался их способ ведения войны. Наши легионеры, возможно, обладают новой силой, которой не было у их предков, но они по-прежнему пропитаны древними традициями.

Я знаю это, и в то же время не знаю. Потому что понимание мальчика, полученное в классе, отличается от понимания мужчины, который повидал мир и узрел его собственными глазами. Если размеры рекрутской колонны заставили меня почувствовать себя маленьким, то при первом же взгляде на Агогию я кажусь себе ничтожным.

Железный Город — это огромная крепость, расположенная на краю умеренных равнин империи. Вдалеке полосой вздымаются горы, похожие на стену щитов, их вершины покрыты снегом. Сам город представляет собой гигантское кольцо, окруженное каменным укреплением высотой не менее пятидесяти футов.