Что-то не так, но я не могу понять, что именно. Я чувствую внешнюю поверхность сферы, но дальше мое понимание обрывается, и вокруг — только тьма. Я хмурюсь, сосредотачиваясь на сфере, пытаясь разгадать ее тайны.

«Как я и подозревал, immundus не является достойным кандидатом», — объявляет Лукас, протягивая руку, чтобы я бросил ему сферу. Он по-прежнему не хочет прикасаться ко мне. Гнев Гая нарастает подобно извержению вулкана. Я уже чувствую, как хлыст полосует мою спину, как он и обещал.

«Это не железо». Правда срывается с моих губ прежде, чем я успеваю обдумать последствия своих слов.

«Нелепо», — презрительно фыркает Лукас, величественно размахивая рукой. «У твоих достойных сверстников не возникло никаких проблем…»

Я игнорирую его и обхватываю сферу другой рукой. Вместо того чтобы приказать ей сжаться, я теперь скручиваю ее, приказывая металлу расступиться передо мной. Железная оболочка распадается в моих руках, как апельсиновая кожура, обнажая плод внутри. Ядро блестит и имеет металлический вид, но это бронза, а не железо. Вот почему я не смог раздавить сферу. Сплав не подчиняется мне. Протесты Лукаса замирают на губах, а глаза выпучиваются, когда я вскрываю его шар.

«Магистр, возможно, дело в другой сфере, который лежит у вас в кармане», — тон Гая настолько мягкий, что аж жжет. Его серебряные вены сверкают в солнечном свете. «Возможно, вы случайно дали моему Приму не ту сферу, когда убирали шар обратно в одеяние?» Его слова дают Лукасу возможность выкрутиться, но по голосу ясно, что это не вопрос. Он чувствует вторую сферу оттуда, где стоит. В горле у меня пересыхает, когда я осознаю разницу между его Сердцем Кор и моим. Я хочу эту силу. Она мне нужна.

«Наверное, так и есть», — заикается Лукас. Его лицо становится ярко-красным, но глаза прикованы ко мне с убийственной яростью. Я подражаю своему командиру и бросаю на него безразличный взгляд, словно не понимаю, к какой подлой уловке он только что прибег. Он специально поменял их местами, чтобы я провалил испытание.

«Тогда, может, возобновим испытание с правильной реликвией?»

«В этом нет необходимости», — признает магистр, уставившись на остатки своей второй сферы в моих руках. Притворившись удивленным, я снова сжимаю ладони, приказывая железу вновь сплестись в шар. С глуповатой улыбкой я поднимаю руку, демонстрируя, что она как новая.

Лукас вырывает ее из моих рук с едва сдерживаемым презрением. «Сastellum. Завтра», — рычит он, прежде чем выбежать с тренировочной площадки, оставляя нас с командиром. Гордость наполняет меня, когда я осознаю, что мы нашли путь к мести. Я стану одним из Fidelis.

Я стану Серебряным.

На мгновение это осознание приносит острую волну скорби. Мой отец никогда не хотел, чтобы я стал electus. Сам он так и не поднялся выше уровня Меди, и всегда предостерегал меня от этого. Но мой отец теперь лежит в земле, среди своих растений. Я должен пойти по другому пути.

Я чувствую, как растет разрыв между мной и моей семьей так же, как растягиваются мои вены, когда я напрягаю их. Мои близкие мертвы — они не могут пойти со мной. Каждый шаг, который я делаю в этом путешествии, уводит меня все дальше от того Кастора, которого они знали. Скоро мальчик, который был их сыном и братом, окончательно умрет. Мужчина, в которого я превращаюсь, станет кем-то, кого они бы не узнали.

«Остальные свободны». Голос Гая звучит ровно и спокойно, когда он кивает семерым провалившимся. «Нет никакого стыда в том, что вас не выбрали для участия в Fidelia. Спасибо за ваши усилия». Парни салютуют и уходят вслед за разгневанным магистром. Я ловлю взгляд Клинтуса, когда тот оглядывается через плечо, но выражение его лица остается нечитаемым.

Я киваю ему, и через мгновение он отвечает тем же. Когда-то он мог ненавидеть меня за то, что я поднялся выше него, когда мы соперничали в коллегии, но времена сменились. Теперь я Primus, и мы больше не мальчишки. Мы — выжившие, связанные одной трагедией.

Маркус, Феликс и я остаемся в строю, пока Гай подходит ближе. Уголки его губ опущены, пока он нас осматривает. Долгое мгновение он молчит, оценивая нашу достойность. Я напрягаюсь, беспокоясь, что вопреки своим словам он недоволен тем, что выбрали так мало людей. Я знаю, что мы не какие-то особенные. Но понимаю, что мое выступление лишь убедило его в том, что я в точности тот, кем он меня считает.

«Это не последний раз, когда такое произойдет», — тихо произносит он.

«Что произойдет, Dominus?» — интересуется Маркус, и в его голосе слышится то же удивление, какое я испытываю я.

«Вам не позволят добиться успеха», — отвечает трибун. «Но вы должны».

«Кто нам не позволит?» На этот раз спрашивает Феликс, но я уже предчувствую, каким будет ответ нашего командира. Это похоже на зловоние Аттикуса и таких, как он. На ржавчину, которая разрастается на Железной Империи, скрытая от глаз Императрицы и тех, кто трудится на благо народа.

«Подумайте, парни», — шипит он, и в его голосе проскальзывает капля раздражения. «Подумайте, где вы находитесь. Главные легионы не примут вас в свои ряды. Мы — Двенадцатый. Нас создали, чтобы мы гибли в пустыне, а не бросали вызов их власти».

Мы втроем обмениваемся взглядами, что он замечает. Его лицо мрачнеет, когда он понимает, что нам эта идея по душе. Он делает еще один шаг вперед, сжимая кулак, и от его сурового гнева кажется, будто он высится перед нами как гора. Я не отступаю перед ним, но это требует больше воли, чем хотелось бы признать.

«Политика и власть — вещи, привлекательные для легионеров, но они еще более смертоносны, чем передовая линия стены щитов. Я отправил вас становиться Fidelia не в качестве одолжения. Я сделал это для того, чтобы, когда наши враги с криками хлынут из песков, наша линия устояла, а когорта выдержала удар. Каждый из вас спасет жизни, которые уже были списаны со счетов. Нет блага выше, чем это».

По моей спине пробегают мурашки. Я знал, что Двенадцатую часто отправляют в пустынные пустоши, но никогда не думал о том, что отправлюсь туда сам. Я еще раз бросаю взгляд на Маркуса, но мой старейший друг уже не смотрит на меня. Он во все глаза глядит на Гая, завороженный этой новой версией следования за наследием своего деда.

Я выпрямляюсь по стойке смирно, и через мгновение друзья следуют моему примеру. «Каковы ваши приказы, трибун?»

«Магистры будут наблюдать за вами, выискивая любой повод, чтобы вышвырнуть вас из Fidelia. Вы обязаны быть умными. Обязаны быть сильными. Обязаны пройти их испытания настолько безупречно, чтобы они не посмели отказать вам в вашем в Вознесении в Серебряный ранг».

«Мы не подведем», — горячо обещает Маркус. Я киваю головой, но в глубине души уже начинает зарождаться сомнение. Я не был достаточно хорош, чтобы заслужить сердце в Сентенции — как же я теперь смогу соперничать с элитой, чтобы стать Fidelis?

Я не могу заснуть.

Обитель Мертвого Сомнуса закрыта для меня, пока я лежу на своем комковатом легионном матрасе. Более сотни мужчин храпят вокруг — симфония шума, которая не подпускает ночную тишину. Но не этот звук мешает мне спать. Мои собственные мысли проносятся в голове с яростью реки, и их поток оглушает.

Завтра я начну тренировки, чтобы стать одним из Fidelia, но думаю не об этом. Я никак не могу забыть выражение лица Клинтуса, когда он уходил с тренировочной площадки. Это не тот же взгляд, полный ненависти, которым он обычно смотрел на меня, когда я превосходил его в коллегии. Тот взгляд было легко распознать — в равной мере он состоял из разочарования и зависти. Нет, это выражение было полно стыда.

Но почему? Клинтусу нечего стыдиться. Он выложился на все сто во время Сентенции, и уж точно не его вина, что он оказался здесь. Эта вина лежит на совести Аттикуса, Брута и Золотого Волка. Если кто-то из нас и виноват, то это я, а не он. Но его семья так же мертва, как и моя, и от этой вины невозможно просто отмахнуться с помощью логики.