На другом конце поля я замечаю Гая и остальных офицеров, наблюдающих за сражением с мрачными минами. Трибун скрестил руки на груди и смотрит на уцелевших рекрутов с чем-то похожим на презрение. Словно почувствовав мой взгляд, он вскидывает голову, сужая глаза в свирепом прищуре, когда отмечает, что я нахожусь на периферии.

Поняв намек, я расправляю плечи и начинаю кружить по краю схватки, выискивая удобный момент для удара. «Красный» новобранец, оказавшийся спиной к краю поля, увяз в бою с синей повязкой. Мечи с грохотом ударяются о щиты друг друга, пока они наносят и принимают удары. Красный легионер настолько сосредоточен, что не замечает меня сзади, пока мой гладиус не врезается ему в спину. Он падает на колени и с недоверием оглядывается через плечо.

Я игнорирую его, плавно разворачиваясь лицом к синей повязке, с которой он только что сражался. Легионер разворачивается ко мне, но он тяжело дышит от напряжения, а я иду в бой после легкой передышки. Сначала я врезаюсь в него своим щитом, заставляя его поверхность прилипнуть к другому щиту, словно на клей. Затем выворачиваю левую руку в сторону, вынуждая его развернуться вслед за ней. Из его груди вырывается удивленный вздох, когда он понимает, что я сделал, но к тому времени становится слишком поздно. Мой гладиус вонзается ему в живот, заставляя согнуться пополам. Я отрываю свой щит от его, пока он оседает на землю.

Я продвигаюсь по полю, поддерживая резервы эссенции полными и нанося удары по любому открытому легионеру, до которого могу дотянуться. Тела падают в пыль, и в груди начинает нарастать тревожное предчувствие, когда я осознаю, что уже несколько минут не видел ни одной черной повязки. Боюсь, моя декада плохо выступила в этой рукопашной.

«Фиолетовый» легионер бросает мне вызов, и я ловлю его выпад, используя щит, чтобы сбить клинок вниз, одновременно нанося собственный удар. Шаги этого боевого танца начинают казаться мне знакомыми. Это не похоже на организованные ряды Железных легионов, но какая-то часть меня в восторге от этого.

Человек с фиолетовой повязкой валится на землю с глухим стоном, и внезапно на поле воцаряется тишина. Я поднимаю взгляд от поверженного противника и вижу, что на ногах остались всего два рекрута. У одного — фиолетовая повязка, у другого — красная.

Это Маркус и Феликс, два моих самых близких друга.

Разумеется, именно мы трое, выбранные в качестве потенциальных Fidelia, остаемся последними на ногах. Маркус весело хохочет, переводя взгляд с Феликса на меня. Здоровяк выглядит абсолютно невозмутимым после этой схватки. Я ничуть не сомневаюсь, что он мог бы заниматься этим хоть целый день. Феликс молча изучает нас двоих. На его щите красуется большая вмятина, но пока я наблюдаю, железо начинает течь, возвращаясь в форму, напоминающую его первоначальный вид.

«Ну, живее, продолжайте!» — рявкает Дурус с края поля. За его приказом следует хор смешков, привлекая мое внимание. По крайней мере, двадцать легионеров собрались позади офицеров, ожидая исхода.

«Давай, Прим, я поставил на тебя дюжину денариев», — кричит знакомый голос. Это Унус, солдат с повязкой на глазу, который клеймил меня при вступлении в Двенадцатый легион. Остальные ветераны подхватывают призыв свистом и выкриками, и даже некоторые из притворяющихся мертвыми рекрутов подают голос. Они не делают ставок; просто не хотят бегать вокруг Агогии.

Я бросаю взгляд на своих друзей, пытаясь придумать план. Понимаю, что оба думают об одном и том же. Если один из нас начнет драться с другим, третий победит по умолчанию. Легионеры начинают обзывать нас, крича, чтобы мы дрались. Пожав плечами, я направляюсь к центру, и через мгновение оба следуют моему примеру.

Мы занимаем три угла треугольника, чтобы видеть друг друга. Феликс — слева от меня, а Маркус — справа. Я поднимаю щит в знак приветствия, они повторяют мой жест, и бой начинается. Раздаются восторженные крики, когда я вскидываю скутум, чтобы перехватить удар Феликса. Его воля подобна питону, извивающемуся и ползущему вокруг меня.

«Уступи. Уступи. Уступи», — настаивает она, пока его Сердце борется за контроль над моим железом.

«Держись», — приказываю я, чувствуя, как мой щит содрогается, готовый сжаться под давлением Феликса. Он вибрирует, но не сдается, удерживаемый стальной твердостью моей воли. Я делаю шаг вперед, рискованно проскакивая мимо Маркуса, но это заставляет Феликса изменить позицию, чтобы я не оказался у него за спиной. Контакт его меча с моим щитом разрывается, и я выдыхаю с облегчением, когда ментальный натиск исчезает.

Мой гладиус устремляется к Маркусу, когда мы восстанавливаем наш треугольник, но его воля словно звуковая стена, перекрывающая мою одним долгим ревом. Не желая оставаться в стороне, Феликс снова делает выпад в мою сторону; его клинок сталкивается с моим щитом, и я покачиваюсь под тяжестью этой атаки, пытаясь одновременно сдерживать напор обоих их разумов. Шум, исходящий от Маркуса, заглушает мой собственный голос, и я с ужасом смотрю, как Феликс с легкостью прорезает железо моего скутума.

Я отступаю на несколько шагов, прерывая контакт. В голове воцаряется благословенная тишина; я встряхиваюсь, пытаясь прояснить мысли. Я чувствую, как взгляды друзей устремляются на мой поврежденный щит с голодом хищников, заприметивших слабого члена стада. Дружба дружбой, но мы выросли в коллегии — соперничество у нас в крови. Шанс победить Прима так же соблазнителен, как любой лакомый кусок.

Я вызывающе вскидываю голову, призывая свое Сердце Кор исправить то, что сломано. Железо на моем щите идет волнами, медленно перетекая словно патока, закрывая дыру, пробитую Феликсом. Выходит в разы лучше, чем в первый раз, когда я показывал им, как это делается, на этом самом поле. Оба друга удивленно моргают, после чего переглядываются.

«Ну что, приступим?» — тянет Феликс, обращаясь к Маркусу с понимающей усмешкой.

«Пора кому-нибудь напомнить нашему дорогому Приму, что он все еще человек». Как один, они приседают в боевую стойку и начинают наступать на меня — щиты высоко, клинки низко.

Я не злюсь на то, что они объединяются против меня. Напротив, воспринимаю это как комплимент. В груди разгорается что-то теплое, горящее так ярко, что перекрывает холодную логику Символа Железа. Я представляю самую большую угрозу. Никто другой не выдержал семь ударов реликвии custos. Возможно, мы все по-прежнему остаемся Медными, но я выжимаю самый предел того, на что способно Сердце на этом уровне.

Даже с моей необычной способностью впитывать эссенцию не думаю, что это спасет меня от них. Оба они получили такое же образование, что и я. Их воля слишком закалена, слишком сосредоточена. Эссенция — это кровь, которая течет по венам Сердца Кор, но лишь одна из частей головоломки.

Они приближаются ко мне, словно мифические волки, которые охотились на меня в реликвии снов еще на арене. Я бросаю взгляд на фиолетовые следы от укусов, все еще окружающие запястье. Я пережил то; переживу и это. Маркус забирает правее, а Феликс обходит слева, угрожая моему щиту. Я отступаю, пытаясь не дать им возможности ударить меня одновременно. Руки притворяющихся мертвыми рекрутов тайком хватают нас за лодыжки, когда мы перешагиваем через них — никто не хочет бегать круги вокруг города в одиночку.

Я блокирую атаку своим скутумом, отступая, чтобы перехватить меч Маркуса. Их воли вгрызаются в мою. Воля Феликса режет, как нож; воля Маркуса крушит, как молот. На моем щите появляются вмятины; мой меч гнется посередине. Я мог бы устоять против атаки одного из них, но под их совместным натиском мои запасы эссенции начинают иссякать.

У меня заканчивается время.

Почуяв мою слабость, они наносят все более безрассудные удары. У меня нет пространства для контратаки, поэтому они перестают защищаться, бросая все силы на то, чтобы сокрушить мою оборону. Рядовые легионеры кричат слова поддержки и оскорбления, пока я пытаюсь выстоять в этой буре. У меня нет времени оглянуться, но, судя по звукам, кажется, что зрителей стало еще больше.