«Да, Доминус», — плавно отвечает офицер. Даже погруженный в холодную логику Железа, я чувствую, как мое сердце пропускает удар в предвкушении. Я заставляю себя успокоиться. Это не настоящее наказание, а чистый спектакль. Я уверен, что декурион пощадит меня⁠—

Мой мир рушится, и контроль над Символом выскальзывает из ментальных пальцев, едва удар обрушивается на спину. Огонь, такой же жаркий, как тот, что обжигал мою грудь, пробегает по всей длине позвоночника. Хриплый крик срывается с моих губ, когда шок отступает.

«Раз», — спокойно объявляет Мурекс. Я едва успеваю снова призвать свой Символ до того, как обрушивается второй удар. На этот раз я готов. Мой контроль колеблется, но я не теряю его окончательно. Все еще больно, но боль ощущается более отдаленно, словно кожа онемела.

«Два». Я уже в истерике от боли. Какую бы силу я ни думал, что нашел, она оказалась не физической. Быть лидером того не стоит! Зачем вообще кому-то добровольно выбирать такое? Моя спина выгибается дугой, когда в нее вонзается очередной удар.

«Три». Из меня вырывается еще один крик, когда мое хрупкое владение Железом колеблется. Чистая, жгучая агония пронзает тело, когда все полосы на спине начинают источать боль. И снова кнут обрушивается на меня.

«Четыре». Зрение темнеет по краям, пока пытка набирает силу. Лучше бы меня снова заклеймили, чем терпеть такое.

Последний удар — самый сильный из всех. Возможно, от меня ожидали, что я приму это на себя ради остальных, но офицеры хотели, чтобы все поняли: они настроены серьезно. «Пять».

Я заваливаюсь вперед, позволяя кожаным путам поддерживать меня. Я все еще цепляюсь за Железо, но этой хватки недостаточно, чтобы сдерживать всю боль. Грубые руки хватают меня за запястья и поднимают на ноги. Я издаю еще один стон, когда кожа на спине натягивается. Я шатаюсь, но декурионы по обе стороны поддерживают меня.

«Встань, парень. Если хочешь, чтобы они тебя уважали, стой». Голос Дуруса звучит тихо, только для меня. Каким-то образом он пробивается сквозь железо и боль. Я стискиваю зубы и поднимаю голову, встречая взгляды ста пятнадцати новеньких легионеров, смотрящих на меня.

Их лица отражают самые разные эмоции — от отвращения до благоговейного трепета. Самые матерые типы не могут поверить, что я был настолько глуп, чтобы подставиться под плеть. Другие шокированы тем, что я стою на собственных ногах. Горстка парней из Сегесты смотрят на меня как на чужака. Они еще не знают о той силе, которую дают им их Сердца.

Единственное, что понял я, — это то, что больше никогда не хочу подвергаться порке.

Ни один из ударов центуриона Мурекса не рассек кожу, за что я более чем благодарен. Но тем не менее моя спина представляет собой сплошную рану. Я с трудом добираюсь до конца целого дня маршировки, погруженный в туман боли. Каждый шаг тревожит раны на груди и спине, не давая мне вырваться из этого состояния страдания. Сегодня ночью я буду спать на боку. И спина, и грудь слишком болезненны, чтобы я мог на них опираться.

Но даже в те моменты, когда я мысленно проклинаю себя за то, что подставился под кнут без всякой причины, мои действия начинают давать первые всходы от посаженных мною семян. Тощий — чересчур тощий — солдат приближается к моей койке, пока я готовлюсь ко сну. Он нервничает и все время смотрит в пол. На тыльной стороне обеих его ладоней выжжена буква «Т», клеймя его как вора.

«Ты ведь Кастор, верно?» — тихо спрашивает он, стоя в нескольких футах в стороне, пока я пытаюсь стянуть пропитавшуюся потом тунику, сдерживая крик. Дело идет не очень гладко, но я не хочу испортить свою новую репутацию крутого парня, прося кого-то помочь мне снять рубаху.

«Да». Я поворачиваюсь к нему лицом, готовый к любым новым оскорблениям, которые мог приготовить для меня кто-то из сослуживцев-легионеров. Я бросаю взгляд на Феликса, наблюдающего с другой стороны нашей койки, но слегка качаю головой, запрещая ему вмешиваться. «А ты кто?»

«Большинство зовет меня Мацером».

«Чем могу помочь, Мацер?» Парень колеблется, растерявшись. «Я просто хотел поблагодарить тебя», — бормочет он через мгновение.

«Ты последним занял место?» — спрашиваю я, понимая, причину его нерешительности.

«Думаю, да», — бормочет он, по-прежнему не глядя на меня. Он ждет, что я сорвусь на него, я это понимаю. Многие в этой комнате так бы и поступили. Око за око — это тот образ жизни, к которому он привык.

Злости нет. Я не до конца понимаю, что происходит. Мне кажется, будто я скатываюсь по пути, который был выбран за меня. Правильнее было бы злиться на этого худышку. Из-за него я испытываю муки, каких никогда не знал. Вместо этого я слабо улыбаюсь и хлопаю его по плечу.

«Сделай мне одолжение, постарайся в следующий раз быть чуть быстрее», — прошу я. Выражение изумления на его лице подобно восходящей заре. Мне это не нравится, потому что кажется чем-то, чего я сам не выбирал.

«Да, Dominus!» Он отдает честь.

«Не думаю, что тебе положено так делать», — бормочу я, пока он убегает прочь, но внутри потрясен ничуть не меньше. Не может же все быть так просто, верно? Я оглядываю комнату, но никто, кажется, не смотрит. И все же я чувствую их взгляды, когда отворачиваюсь.

Анас — единственный, кто открыто гневно смотрит на меня. Принятие со стороны остальных, кажется, только разжигает его ненависть. Я чувствую это через всю комнату, словно огонь, бушующий от того, что его сдерживают. Я выдерживаю его взгляд, а потом намеренно отворачиваюсь — не из страха, просто из скуки.

Я не какой-то спаситель для этих людей. Я не исцелил волшебным образом разлад между плебеями и патрициями — между captivus и призывниками. Для многих из них я — идиот, который принял порку, предназначенную другому. Но, оглядывая лица центурии, я вижу нескольких человек, которые смотрят на меня иначе. Раньше я был избалованным представителем среднего класса, которому удалось оказаться среди простых людей. Теперь я — нечто, чего они не понимают. Я чувствую себя человеком, свисающим со скалы, который только что подтянулся до следующего уступа. На данный момент этого должно хватить, решаю я, забираясь в постель.

То, что вообще удается хоть немного отдохнуть, свидетельствует о том, насколько я измотан.

Даже самое незначительное движение вызывает мучительную боль, пронизывающую грудь или спину. Мне слишком больно, чтобы даже пытаться удержать Железо. Я настолько устал, что могу заснуть стоя; иначе, уверен, эта ночь была бы бессонной. Мои сны мрачны и полны мучений, но я ничего из них не помню.

Несмотря на наши травмы, следующий день оказывается еще более напряженным, чем первый. Мы маршируем до тех пор, пока наши ноги не покрываются волдырями. Нежная кожа вокруг ран горит, когда пот стекает по ней волнами. Мы изучаем более дюжины построений. Сначала это только простые, такие как маршевая колонна и базовая боевая линия в три ряда. Затем Дурус начинает усложнять задачу; мы изучаем «черепаху», «квадрат» и «пирамиду». Нас уверяют, что у каждой из них есть свое применение. Но об этом должны беспокоиться офицеры. Рядовые, такие как мы, нужны здесь, чтобы быть кирпичами в построении. Мы идем туда, куда нас ставят, и выдерживаем нагрузку, пока не ломаемся.

Декурионы кричат нам, чтобы мы призвали наш Символ, чтобы он притупил боль и укрепил наши конечности. «Вы — железо. Вы не сгибаетесь. Вы не ломаетесь!» — слышу я снова и снова, пока они гоняют нас до полного изнеможения. Я уже чувствую, что мое Сердце Кор несет меня дальше, чем я когда-либо мог зайти прежде.

Люди падают и их уносят к медикам, но мы продолжаем маршировать, пока Дурус не остается доволен. Это жестоко и изнурительно. Я онемел, погрузившись в объятия своего Символа Железа. Мир затих. Я ничего не чувствую. Только подчиняюсь.

К концу дня ноги болят сильнее, чем раны.

Порки больше нет, но угроза висит над всеми, как топор палача. Каждый раз, когда я встречаюсь взглядом с тощим Мацером, он смотрит с пристальным вниманием, давая понять, что следит за мной.