Песок взметается веером, когда Феликс падает на колени рядом со мной. «Мы не можем его перемещать. Маркус побежал за помощью». Он без колебаний прижимает ладони к окровавленному животу Мацера. «Просто держись. Медики скоро будут здесь».

«Я так и не поблагодарил тебя…» — выдавливает Мацер, его голос звучит как слабое хрипение.

«Поблагодарил», — обрываю я его, с трудом сдерживая крик. «Еще в ту самую первую ночь. Я сегодня сказал тебе, что мы квиты. Прекращай усердствовать со спасением моей шкуры. Так ведь и пострадать кто-нибудь может». Он не смеется над моей жалкой попыткой пошутить. Его взгляд расфокусирован, но он все еще смотрит на меня с благоговейным вниманием.

«Не за порку… За то, что ты относился ко мне так, будто я здесь свой».

«Ты и есть свой. Твое место здесь. Плутону тебя не получить. Ты новобранец Восьмой когорты Двенадцатого легиона, и как твой Прим, я говорю тебе…»

И в этот миг я больше не стою на коленях посреди пустыни у стен Агогии. Мысленно я снова там, подле отца, смотрю, как его кровь заливает булыжную мостовую. Я нахожусь на кухне своей семьи, вглядываясь в остекленевшие глаза матери и сестры, прежде чем огонь поглощает их.

«Кастор… Он умер». Голос Феликса возвращает меня обратно в реальность. Его испачканная в крови рука мягко ложится на мое плечо. Я поднимаю глаза, встречаясь с его карим взглядом и понимаю: прямо сейчас он переживает те же ужасы, что и я. Медленно, против своей воли, я опускаю взгляд на неподвижное тело Мацера.

Теперь он кажется меньше. Его руки хрупкие и тонкие, лицо изможденное и бледное. Нож, предназначавшийся для меня, торчит из его живота, словно флагшток. Я сижу рядом с ним, не зная, что еще делать. Оставлять его одного кажется неправильным. Феликс остается со мной, и мы вдвоем стоим на страже около него, наблюдая, как его медные вены постепенно бледнеют до тускло-серого цвета реликвии. Полчаса спустя, когда прибывает Гай, мы все еще стоим на коленях у его тела.

Трибун добирается до нас раньше отряда подкрепления, одетый в полное боевое снаряжение. Его тело, наполненное Силой Серебра, несется далеко впереди остальных; красный плащ шлейфом развевается позади него на ветру. Вслед за ним бегут облаченные в белое medici — легионные врачи. Они спешат с носилками, пытаясь спасти человека, которого уже нет в живых. Ночь окончательно вступила в свои права. Лицо командира освещено реликвией lumos, которую он держит на конце деревянного жезла. Этот свет лишь делает резче тени, залегшие в складках его яростно искаженного лица.

Он одним взглядом охватывает все: других новобранцев, переминающихся позади нас, точно потерянные овцы, Феликса и меня, стоящих на коленях в песке у неподвижного тела Мацера. В его глазах разгорается адское пламя, которое пылает ярче, чем свет Луны, отражающийся от плывущего над нами Mons Olympus.

Медики оттесняют нас от друга, механически выполняя инструкции, чтобы проверить, можно ли еще хоть что-то спасти. Я не смотрю. Смерть очевидна. Если я позволю себе хотя бы слабую надежду, то могу просто сломаться.

Спустя несколько мгновений старший из врачей поднимается от тела Мацера и качает головой, глядя на Гая. «Он мертв», — подтверждает медик. «Его нужно отвезти к Кузнецам Сердец, чтобы извлечь реликвии». Я содрогаюсь от холодной эффективности Железных легионов. Его тело едва остыло, а они уже готовы выпотрошить его ради Кор. Я знаю, что это бремя каждого electus, но сейчас это кажется чем-то бесчеловечным.

«Что случилось?» — спрашивает меня Гай, отворачиваясь от медика, с искаженным от ярости лицом.

«На нас напали», — я с трудом выдавливаю слова, заново учась шевелить губами. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз открывал рот.

«Избранные Марса, преторианцы!» — выкрикивает из-за моей спины голос, дрожащий от той же ярости, что сжигает и меня. Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать Анаса, вернувшегося ни с чем после погони за убийцами Мацера. Взгляд Гая на долю секунды перескакивает на бывшего captivus, а затем возвращается ко мне в ожидании подтверждения. Я киваю, не доверяя собственному голосу.

«Ты узнаешь тех, кто это сделал?»

Я снова киваю. Лицо Бренна выжжено в моей памяти, словно картина. Я не забуду его, пока жив. Он уже занял место в храме ненависти моего сердца, где хранятся образы Аттикуса и Брута.

«За мной». Гай разворачивается, не дожидаясь, пока я подчинюсь.

Я вскакиваю на ноги, даже не успев осознать приказ. Феликс и остальные устремляются вперед. Услышав, что все новобранцы приходят в движение, наш командир замирает. Он медленно оборачивается, и с его губ уже готово сорваться суровое порицание. Я вижу это в его глазах — холодный приказ, острый, как топор палача. Позади меня мужчины застывают, но никто не отступает. Дюжина разгневанных лиц смотрит на нашего трибуна, словно бросая ему вызов: посмей только приказать кому-то из нас остаться.

Какая-то иная эмоция проскальзывает по его лицу, пытаясь пробить маску гнева. Ей это не удается, но он нас не отчитывает. Не говоря ни слова, он разворачивается и размашистым шагом направляется к Агогии. Повинуясь какому-то чуждому мне инстинкту, я поднимаю руку и машу остальным новобранцам, призывая их следовать за нами.

Мы устремляемся вслед за Гаем, точно стая волчат за вожаком. Его мощные шаги стремительно скрадывают расстояние до города, и мне приходится бежать трусцой, чтобы не отставать. Ни один из идущих со мной людей не жалуется на темп. Гнев, который мы несем в себе, нависает над нами, как грозовая туча, гоня вперед.

Городские ворота распахнуты. Центурион из Девятого не говорит трибуну ни слова, когда тот ведет нас обратно в город. Стоящие на карауле солдаты мрачны, точно на похоронах. В этот поздний час широкие мощеные улицы в основном пусты, но наша ярость заполняет их так, словно мы — целый легион.

Гай вихрем влетает в сектор Первого. Впервые обернувшись, он ищет меня своими темными глазами. Вспомнив вышивку на их туниках, я показываю на пальцах знак «пять». Первый легион, пятая когорта. Трибун ускоряет шаг, и, следуя за ним, я чувствую себя словно в самой гуще атаки. Сердце колотится в груди в ужасном ритме ярости и страха.

Мы минуем знамена первых четырех когорт. Солдаты в пурпурном, стоящие на часах, настороженно провожают нас взглядами, но никто из рядовых не осмеливается перечить Серебряному трибуну, который сейчас выглядит как само воплощение гнева Марса, пусть даже он и из Двенадцатого. Мы сворачиваем в расположение Пятой когорты, и, несмотря на обстоятельства, я не могу не заметить, насколько их сектор роскошнее нашего.

Дорожки безупречно вымощены камнем, как главные тракты, а не покрыты пыльной, утрамбованной землей, как у нас. Вдоль дорожек растет трава, за которой явно ухаживает садовник. Их здания выше, а расстояние между ними шире. Сыновья знати и элиты, возможно, и куются в легионеров в том же месте, что и все мы, но их кузница гораздо менее суровая, чем наша.

«Что это значит?» — раздается требовательный голос, когда декурион выходит из одной из казарм в свет реликвий lumos и встает на пути Гая. Он без доспехов и оружия, но высокомерие на его лице выглядит настолько резким, что, кажется, можно порезаться. «Двенадцатому легиону не…»

«Кто ваш командир?» — требует Гай, и его голос звучит достаточно холодно и властно, чтобы соответствовать положению. На мгновение я забыл, что когда-то он был офицером Второго легиона. Декурион удивленно хлопает глазами от такой дерзости.

«Трибун Доркас, но…»

«Где он?»

«В своем штабе, где ему и положено быть. Я настаиваю…»

Гай делает шаг вперед, выходя на свет настолько, чтобы младший офицер смог разглядеть бледную букву «F», выжженную на его лорике, и Серебряные вены на руках. Тот замолкает, уже не так уверенный в себе, как мгновение назад.

«Отведи меня к нему».

Преторианец открывает было рот, чтобы возразить, но вовремя передумывает. Развернувшись, он ведет нас вглубь расположения Пятой когорты. Гай следует за ним по пятам, точно мрачный призрак, заставляя идти ускоренным шагом.