Как и все остальное в Первом секторе, штаб оказывается больше и красивее нашего. Камни, из которых он сложен, белые и чистые, словно их регулярно моют.

Трибун Пятой когорты преторианцев встречает нас на патио своего командного здания. Должно быть, кто-то предупредил его о приближении Гая, потому что в его взгляде сквозит напряжение. Вены его Сердца Кор мелькают медным блеском в свете реликвий lumos, но он презрительно скрещивает руки на груди, защищенный броней своего превосходства. По бокам от него возвышаются два центуриона в полных лориках.

«Трибун Гай, я так понимаю, тебя что-то беспокоит?» — обращается Доркас, когда мы пересекаем каменную площадь для построений. «Я не могу придумать другой причины, по которой командир Двенадцатого заглянул бы ко мне в такой час, да еще и притащил с собой ораву новобранцев, точно утка-мать своих утят». Стоящие с ним центурионы мрачно усмехаются, брезгливо оглядывая нас с ног до головы.

«Я здесь, чтобы проконтролировать наказание», — чеканит Гай, останавливаясь у подножия патио. К зданию ведет пара ступеней, позволяя Доркасу возвышаться над своим коллегой. Но, несмотря на разницу в росте, наш командир выглядит на порядок внушительнее преторианца.

«Наказание?» — Доркас изображает на лице снисходительную улыбку, словно потакает капризам ребенка, и переглядывается со своими центурионами, приглашая их оценить шутку. «Что ж, это замечательно, но я уверен, что дела твоих грызунов вполне могут подождать до завтра. Избивай их, пока не успокоишься, и я тоже буду спокоен».

Тишина, следующая за его словами, оглушительна. Она отражается эхом от брусчатки и ухоженных газонов, и с каждым ударом сердца становится все интенсивнее. Облаченные в доспехи центурионы за спиной своего трибуна беспокойно шевелятся, чувствуя приближение неизбежного насилия.

«Боюсь, ты меня неправильно понял, Доркас», — цедит Гай, стиснув зубы. «Я здесь, чтобы проконтролировать наказание одного из твоих новобранцев».

«Моих новобранцев?» В его голосе слышится возмущение элиты; преторианец с удивлением смотрит на нас сверху вниз. «Клянусь костями Марса, друг мой, в каком вообще мире ты собрался наказывать кого-то из моих новобранцев?»

«Lex Legionis дает право любому командиру покарать легионера, который оскорбил или ранил кого-то под его началом — ради поддержания боевого братства между легионами».

«Lex…» — Доркас презрительно фыркает, осекаясь от собственного неверия в происходящее. «Да о чем ты вообще говоришь?»

«Несколько твоих новобранцев с жестоким умыслом напали на моих во время тренировки. Один из них погиб. Я здесь, чтобы убедиться, что они понесут должное наказание, как того требует мой долг».

«Ты серьезно?» Он в шоке наклоняется вперед. «Как ты думаешь, какой сейчас год, приятель? Ты возомнил себя самим Титом? Или, может, ты Сципион, вновь явившийся, чтобы возглавить наши Железные легионы?» Центурионы услужливо смеются над шуткой своего командира, но их ладони уже лежат на рукоятях гладиусов, а взгляды суровы. Несмотря на все свои недостатки, преторианцы — настоящие солдаты, знающие свое дело.

«Один из твоих людей убил моего человека, Доркас. Выдай его мне». От леденящей угрозы, звучащей в его голосе, волоски у меня на руках встают дыбом. Пусть я еще не Серебряный, но мне и не нужно им быть, чтобы почувствовать, как вокруг Гая вибрирует Символ Железа.

«Твоего человека?» — сухо хмыкает Доркас, скользя плоским, лишенным эмоций взглядом по мне и остальным новобранцам, будто мы скот. «Не знал, что у вас в Двенадцатом такие есть». Среди моих товарищей проносится гул свирепой ярости. Меня накрывает красная волна, и я благодарен за то, что у меня так мало эссенции, что нельзя задушить эмоции в холодных объятиях Железа. Я хочу почувствовать это, добавить это к огню гнева, который горит в кузнице моего сердца.

«Есть разница между высшими легионами и низшими. Я думал, ты усвоил этот урок с первого раза, Марий», — язвительно бросает Доркас, спускаясь по ступеням в сопровождении своих офицеров. «В прошлый раз, когда ты попытался отнестись к рабам как к людям, тебя сослали жить вместе с ними. Должно быть, тебе нравится там, в грязи, вместе со свиньями».

«Выдай его мне», — ровным голосом повторяет Гай.

«Нет», — Доркас пожимает плечами, словно решение уже принято. «Командующие никогда не встанут на твою сторону, и мы оба это знаем. А теперь оставь меня. Давно пора ужинать. Что сегодня в меню, Ритер?»

«Жареная курица, трибун», — тут же отвечает центурион, стоящий слева от него.

«Жареная курица», — подчеркивает он с натянутой улыбкой. Ему наплевать на смерть нашего товарища. Сомневаюсь, что он вообще помнит, в чем суть обвинения. Мы для него — грызуны, а он — важная шишка. Феликс был прав — мир несправедлив. Тяжелая тень ложится на мою душу, когда я осознаю, что добрый Мацер, возможно, останется без возмездия, точно так же, как и мои родители. Про себя я добавляю его имя в список смертей, которые нужно искупить, прежде чем я умру.

«Так и знал», — раздается откуда-то из-за моей спины дрожащий от ярости голос Анаса. «Он спустит им это с рук. Вот тебе и один из нас».

Я молчу, но в самой глубине души согласен с бывшим captivus. Преторианцы, убившие моих родителей, не понесли никакого наказания за свои действия — почему здесь должно быть иначе?

Хор смеха прерывает безмолвную дуэль взглядов двух трибунов. Я резко оборачиваюсь, услышав жестокое хихиканье группы парней. На площадь, покрытые пылью, но в отличном расположении духа, вваливается дюжина преторианских новобранцев в пурпурных туниках. Бренн идет в самом центре, окруженный своими приятелями.

Увидев нас, они резко останавливаются, широко раскрыв глаза. Я встречаюсь взглядом с блондином и удерживаю его, направляя на него всю ненависть, на которую только способен. Бренн отвечает мне тем же, хотя его взгляд холоден и высокомерен. Он ненавидит меня за то, кем я являюсь — низшим существом, осмеливающимся затмить его. Моя ненависть же горяча — я ненавижу его за то, кем он является.

Я чувствую, как внимание Гая ложится на меня физическим грузом. Я поворачиваюсь, чтобы встретить его вопросительный взгляд. На мгновение мы смотрим друг на друга, ведя разговор, который никто другой не слышит. Если я скажу ему правду, что-то произойдет. Я чувствую ярость, дрожащую в нем, словно стрела на туго натянутой тетиве лука. Она не так уж отличается от моей; в некотором смысле мы братья. Мир сжимается. Я коротко киваю. Сердце колотится так сильно, что заглушает почти все остальные звуки. Я буквально чувствую вкус грядущего насилия, разлитый в воздухе.

«Выдай его мне», — вновь требует Гай, указывая пальцем на Бренна.

«Нет».

«Тогда я заберу его сам».

Два центуриона шагают вперед, отреагировав на угрозу нашего командира; их гладиусы с шипением, похожим на змеиное, выскальзывают из ножен. Я сжимаю кулаки и делаю шаг вперед, надеясь сбить с ног одного из них, чтобы выгадать Гаю достаточно времени для расправы со вторым.

Мне не стоит утруждаться. Он не нуждается во мне. Собственный клинок трибуна вырывается на волю ослепительной вспышкой, отразив свет артефактов lumos. Он бросается на правого центуриона, нанося серию ударов, которым наши офицеры никогда нас не учили.

Преторианец успевает принять первый удар на свой клинок, но гладиус Гая просто рассекает его оружие надвое, словно кусок ткани. Обрубок с металлическим звоном отлетает на камни мостовой. Он наносит удар снова, отсекая еще один кусок меча этого человека. Второй центурион, Ритер, бросается вперед, вытянув клинок для выпада в незащищенный бок нашего командира.

Я открываю было рот, чтобы выкрикнуть предупреждение, но Серебряным чувствам Гая помощь не нужна. Даже не оборачиваясь, он идеально уклоняется всем телом, позволяя мечу рассечь пустоту. Третьим ударом он обрушивает свой клинок на сломанный меч первого солдата, срубая его под самую крестовину.

Вращаясь, он резко вымахивает мечом и ударяет Ритера плоской стороной по виску. Спесивый центурион рушится на землю, как мешок с картошкой. Развернувшись к оставшемуся без меча солдату, Гай наносит ему удар головой в лицо, отчего тот теряет равновесие. Он пятится назад, зажимая разбитое лицо руками, пока не спотыкается об потерявшего сознание товарища.