Следуя примеру Перси, я обхожу отвлеченное чудовище сзади, выжидая идеальный момент для удара. Фурия игнорирует меня, полностью сосредоточившись на плотной группе из восьми легионеров, которые создают весь этот шум.

Они размеренно отступают, пока она ковыляет за ними, водя ее кругами по поляне. Феликс находится в центре линии; взгляд высокого мужчины непрерывно перескакивает с его группы на нас троих, кочующих по флангам, рассчитывая время их поворотов, чтобы дать нам возможность нанести удар.

Маркус делает еще один выпад, целясь точно в трещину, оставленную центурионом. Лицо друга искажено диким напряжением — Кор фурии яростно сопротивляется его воле, но трещина все равно становится шире. Я мысленно отдаю ему честь за эту попытку и пересекаю поляну с противоположной стороны. Не имея возможности подобраться к уязвимому месту под нужным углом, я пытаюсь создать новое.

Несколько осколков льда отлетают от ее правой ноги, когда я наношу рубящий удар. Ее воля все еще неприступна, точно стена крепости, сводя на нет любые мои попытки причинить ей хоть какой-то урон, кроме поверхностных царапин. И снова я отчетливо ощущаю суровый холод ее Символа, и это прикосновение кажется мне знакомым…

— ротивляйся, — кажется, я улавливаю. Это передается не словами, а первобытным, инстинктивным ощущением, которое я не могу объяснить иначе. Это чувство сопротивления на самом фундаментальном уровне. Но я не успеваю убедиться в этом окончательно, поскольку уже пролетаю мимо твари, теряя с ней физический контакт, необходимый для поддержания связи.

Несмотря на всю свою первобытную мощь, конструкт лишен разума, который направлял бы его, и мы шаг за шагом истощаем его резервы. Трещина на левой ноге становится все глубже, пока тварь не начинает заметно прихрамывать. Феликс и остальные из декады продолжают отвлекать фурию, вовлекая ее в бесконечный, изматывающий танец. Каждый раз, когда она бросается в атаку, они рассеиваются, точно ветер, а затем мгновенно смыкаются у нее за спиной, безжалостно издеваясь. Она ревет от нарастающего бессилия, не в силах найти выход из этой ловушки.

«Кастор, вместе!» — кричит Перси с другого конца поляны, указывая клинком на левую ногу. «Выложись на полную».

Я сглатываю от страха, но понимающе киваю. Мысль о том, чтобы полностью опустошить свои резервы, находясь в непосредственной близости от фурии, наполняет меня ужасом, но мы не можем продолжать этот бой вечно. Сбежавшие норманны могут вернуться с подкреплением в любую минуту.

«Сейчас!» — приказывает боец Fidelis, устремляясь к правой ноге в более медленном темпе, который я способен поддержать. Поняв его замысел, я срываюсь с места и лечу через поляну, целясь в левую ногу, мой гладиус занесен для удара.

Свою ярость тварь вымещает на нашем центурионе, который мчится у нее за спиной. Она разворачивается с поразительной скоростью, пронося свой гигантский кулак-кувалду над самой землей, целясь Перси по ногам. Рефлексы Fidelis спасают его. Быстрый как мысль, он взмывает в воздух, с легкостью перепрыгивая ледяную конечность, протянутую к нему.

Он в безопасности, но больше не может атаковать вместе со мной. Я крепче сжимаю рукоять меча, решая не упускать возможность нанести еще один удар по разрастающейся трещине в ноге фурии. Я мчусь на полной скорости, отводя меч в сторону и превращая свой бег в сокрушительный разгон. Зайдя за спину отвлеченной твари, резко разворачиваюсь на левой ноге и наношу боковой рубящий удар, вложив в него всю свою силу.

Я направляю в удар столько воли, сколько осмеливаюсь, приказывая Железу в гладиусе крушить все на своем пути, отсечь эту ногу от мерзлой кости, пробравшись сквозь слой льда к самой сердцевине ее мерзкой анатомии.

Оружие врезается в ногу фурии с такой силой, что у меня немеют руки, и я с восторгом наблюдаю, как от трещины отлетает массивный кусок льда, расширяя ее до состояния того, что с уверенностью можно назвать раной.

Собственная воля существа обрушивается на меня с леденящей властностью, намертво стопоря ход моего оружия, зажав его в своей морозной плоти. Я судорожно хватаю ртом воздух, чувствуя, как меч покрывается инеем под натиском ее Кор. И снова кажется почти понятным скрытый за этой волей импульс — словно наполовину забытые слова.

Смутно я осознаю, что фурия разворачивается. Она переводит внимание с Перси и остальной декады на меня, чтобы нанести удар. Я в ярости дергаю меч, пытаясь высвободить его из ледникового капкана, в котором тот застрял, но он не двигается с места. С яростным криком я пытаюсь разжать пальцы и бросить гладиус. Мне нельзя здесь оставаться: я всего в нескольких ударах сердца от того, чтобы повторить участь бедняги Руфуса. Но руки не в состоянии отпустить рукоять меча — они намертво примерзли к металлу.

«Замерзшие кости Акило!» — кричу я, мысленно колотя по этой ледяной стене и сжигая больше эссенции, чем могу себе позволить, в тщетной попытке освободиться. С тем же успехом я мог бы колотить кулаками по стене крепости.

Тень падает на меня — Sol заслоняет огромная ледяная конечность. Охваченный ужасом, я поднимаю глаза, видя, как тварь заносит руку для сокрушительного удара. Страх заставляет меня замереть и утихомиривает бурю в разуме, бушевавшую против удерживающей меня воли. Вот и все, — осознаю я, наблюдая за происходящим в леденящем душу безмолвии. Здесь я и умру, а вместе со мной — и моя клятва мести. По крайней мере, Руфус не будет лежать в одиночестве в этом холодном месте.

На мгновение весь мир словно застывает.

Леденящее знание вливается в мой разум, заполняя ставшее безмятежным пространство, которое только что было полем моей битвы с Символом Железа. Барьер между мной и волей фурии разлетается, точно хрупкий лед, и внезапно я без малейших усилий начинаю понимать ее суть.

Замерзшая сила затапливает меня — этот холод куда глубже того, что когда-либо могло явить Железо. Я чувствую каждый дюйм этой фурии, словно она — часть, продолжение меня. Тело неудержимо бьет дрожь, но не от стужи, а от чужеродного присутствия, которое вторгается внутрь, сливаясь со мной воедино. Мир вокруг начинает меркнуть, пока кулак монстра устремляется вниз. Мое тело уже теряет сознание, не в силах справиться с тем запредельным холодом, что заполняет это существо.

УДЕРЖАТЬ. ЗАЩИТИТЬ. УНИЧТОЖИТЬ. Я чувствую импульс, который движет это существо. Угасающим разумом я впиваюсь в ее лед, перетягивая его в себя. Чем бы ни была эта фурия, к реликвиям она не относится. Но, как и тренировочное устройство custos, тварь просто не знает, как бороться против подобного рода атак. Я говорю на ее ледяном языке, а значит, являюсь для нее повелителем, а не врагом.

РАЗБЕЙСЯ! — приказываю я, вкладывая каждую крупицу бушующей во мне ледяной эссенции, дабы утвердить свою волю над этим созданием. Оно сопротивляется, но уже далеко не так решительно, как прежде. Через мгновение его сопротивление ослабевает, а затем и вовсе рушится.

Последнее, что я слышу перед тем, как мир окончательно погружается во тьму, — это оглушительный треск. И очень надеюсь, что трещит не мой собственный череп.

«Кастор, очнись! Очнись!» — требует голос из темноты. Кто-то отвешивает мне пощечину, выбивая стон боли.

«Слава мертвым богам», — шепчет другой голос. «Он жив!»

Я снова недовольно бормочу, пытаясь понять, правда ли это. Тело ломит так сильно, что я искренне жалею о своем возвращении в сознание. На мгновение в голову приходит мысль никогда не открывать глаза и позволить тьме унести меня, чтобы присоединиться к Плутону в его могиле. Я чувствую себя невесомым и эфемерным, словно душа может выскользнуть из меня в любой момент.

Но затем я вспоминаю о своей клятве, и в груди начинает зарождаться что-то теплое и тяжелое, удерживающее мой дух внутри, словно якорь. По размеру и весу оно напоминает тот камень, на который мы все пролили кровь, давая votum. Тот самый, что лежит в моем вещмешке в лагере.