Мы кружим друг вокруг друга, клинки сверкают при атаках, ища брешь в обороне соперника. Крупный парень угрожающе орудует щитом, заставляя меня уклоняться. Этому нас никогда не учили инструкторы — Железные Легионы так не сражаются, — но пока мы кружимся в этом танце, я начинаю находить нужные движения.

Разум лихорадочно работает, пока я уклоняюсь от очередного удара щитом, пытаясь решить стоящую передо мной головоломку. Маркус меня не боится; он знает меня всю свою жизнь. Он не запаникует и не совершит глупую ошибку, которой можно было бы воспользоваться. Пока у него есть этот щит и достаточно эссенции, чтобы удерживать его, нанести смертельный удар будет практически невозможно. А значит, если я хочу победить, мне придется смухлевать.

Идея начинает пускать корни в глубине моего сознания, пока я размышляю о двух мечах в своих руках. В том, что меня больше не тянет вниз массивный щит, есть своя свобода. Просто нужно этим воспользоваться. Осторожно я тянусь волей к гладиусу в правой руке, приказывая ему измениться.

Он делает это неохотно, сопротивляясь моим приказам всем своим существом. Когда его ковали кузнецы, то вкладывали в него цель — указание — с каждым ударом своих молотов. Он прямой. Он крепкий. А теперь я прошу его предать один из этих принципов. Я стискиваю зубы, деля свое внимание между тем, чтобы соответствовать темпу Маркуса, и тем, чтобы заставить меч измениться.

Лязг. Лязг. Лязг. На поле стоит тишина, если не считать звона нашего оружия, сталкивающегося друг с другом. Проходит несколько долгих секунд, прежде чем металл наконец поддается. Острие правого гладиуса начинает медленно закручиваться, формируя подобие крюка. Пот обильно стекает по шее, а Сердце, кажется, черпает последние крупицы эссенции из медных вен. Лучше бы этому трюку сработать, иначе все окажется напрасно.

Убедившись, что модификация достигла нужного уровня, я меняю схему атаки, бросаясь вперед и выставляя правый клинок под углом к глазам Маркуса. Друг вскидывает щит, и я, пользуясь набранной скоростью, направляю меч вверх, над краем его скутума.

Как только гладиус преодолевает верхний край, я выворачиваю запястье и резко тяну его вниз, зацепляя крюком за край щита. Затем дергаю изо всех сил, вынуждая его опустить руку и оставить грудь незащищенной. Используя этот рычаг, я устремляюсь вперед, вонзая левый клинок в созданную мною брешь.

Кончик моего затупленного меча с силой врезается другу в грудь, и Маркус, пошатнувшись, отступает назад, а затем опускается на колени с потрясенным выражением лица. На арене царит тишина, пока он оседает на землю, и я остаюсь последним, кто остался на ногах.

Я победил.

Начинает нарастать рев: легионеры, наблюдавшие за происходящим, приходят в себя после шока и громко выражают свое одобрение или разочарование. По всему полю «погибшие» новобранцы начинают возвращаться к жизни, поднимаясь с земли и отряхиваясь. Маркус смеется, лежа у моих ног, и я, словно в оцепенении, протягиваю руку, чтобы помочь ему встать. Вместе мы начинаем уходить с поля.

«Клянусь, ты — потомок Меркурия», — говорит он с усмешкой. В его глазах нет и следа гнева, когда он хлопает меня по плечу. «Как еще ты можешь быть таким хитрым? Как ты это сделал?»

«Я просто заставил его изогнуться», — я пожимаю плечами, внезапно почувствовав себя неловко от такого внимания. Во время нашей схватки это казалось единственным логичным решением, но пристальные взгляды других новобранцев говорят об обратном.

«Просто заставил его изогнуться», — повторяет Маркус то ли с благоговением, то ли с насмешкой. «Вот и все. Почему я сам об этом не додумался? Феликс! Он только что заставил меч изогнуться!»

«Я видел». Высокий друг присоединяется к нам, слегка нахмурившись и пристально глядя на меня. «Можно посмотреть?» — он указывает на гладиус в моей правой руке, все еще изогнутый крюком. Безмолвно я передаю ему меч, наблюдая, как его глаза сужаются, когда он прощупывает клинок своей волей.

«А вот и он!» — кричу я, узнавая худощавую фигуру Мацера, который поднимается на ноги, морщась от какого-то синяка, скрытого под туникой. «Спасибо, что спас меня, друг мой». Я кладу руку ему на плечо и слегка сжимаю его.

«Не за что, Дом…»

«Нет!» — отрезаю я, перебивая его и снова похлопывая по плечу. «Я сказал «друг». Улыбка, которая начинает расцветать в уголках его рта, ослепительна и почему-то доставляет больше радости, чем сама победа.

«Это меньшее, что я мог сделать после того, как ты… ну, ты знаешь».

«На мой взгляд, теперь мы квиты». Его глаза расширяются от удивления. К такой концепции он не привык. Мальчишка с воровскими клеймами на руках вырос в мире, где никто друг о друге не заботится и не прощает долгов. Но сегодня он свободен. Мы оставляем ошеломленного парня стоять на песке, продолжая идти.

«Удивительно», — мгновение спустя бормочет Феликс. Не уверен, говорит ли он об изогнутом мече или о Мацере.

«Что?» — резко спрашиваю я, чувствуя, как румянец смущения поднимается к щекам. Мне не хватает охлаждающего присутствия Символа Железа, но я не тянусь к нему, как бы это ни было заманчиво. Над полем мгновенно опускается тишина, волной докатываясь до нас.

«Позже», — обещает Феликс, возвращая мне меч, когда в поле зрения появляется трибун Гай. Красный плащ, символизирующий его должность, развевается за спиной, пока он приближается. Выражение лица суровое, впрочем, как и всегда. И все же что-то в его глазах подсказывает мне, что он недоволен. Мне придется за многое ответить: от тактики до уничтожения нескольких единиц легионного снаряжения.

Дурус появляется по его правую руку и принимается зычно выкрикивать приказы толпящимся рекрутам. «Если ваша повязка не черная, выстраивайтесь для бега! Сложите мечи и щиты в оружейной. Вы все неплохо вздремнули. А теперь — за работу!»

Из других отрядов раздаются стоны, но они движутся к передней части поля, следуя приказу центуриона. Феликс и Маркус бросают на меня сочувственные взгляды перед уходом, но не слишком. Возможно, у меня проблемы, но, по крайней мере, не придется бегать вокруг Агогии. Они удаляются, оставляя меня наедине с Серебряным electus. Тот какое-то время пристально смотрит на меня, нахмурив лоб и изучая два клинка в руках.

«Тебе нужно быть осторожным», — говорит он наконец.

«Осторожным с чем, Dominus?»

«С глазами, которые ты привлекаешь».

«Вы же сами сказали мне стать незабываемым». Я не могу скрыть упрек в голосе.

«А теперь я говорю тебе быть осторожным», — шипит он, делая шаг ко мне. «Мне нужно, чтобы ты превосходил ожидания, а не разносил их в щепки. Моя мать уже ищет способ заблокировать твое Вознесение. Когда она узнает о том, что ты тут натворил, ей не составит труда найти союзников в своей миссии».

«Что я здесь сделал такого, что вызовет такую проблему?»

«Ты разнес два щита и меч на тысячу осколков». Трибун пинает кусок железа у наших ног. «Это не то, на что способен новобранец Медного уровня. Это то, чего не умеют делать даже те ветераны, что наблюдают за нами».

«Я не то чтобы сделал это сам», — протестую я. «Я использовал их собственную…»

«Я знаю, что ты сделал», — без труда перебивает меня Гай, указывая на серебряные вены на своих руках. «Я здесь единственный, кто смог это почувствовать». Дрожь зависти пробегает при мысли о способности ощущать железо, к которому я не могу прикоснуться. «Неважно, как ты это сделал, важно только то, что ты это сделал. После сегодняшнего дня твоя репутация укрепится».

«Почему это проблема? Я знаю, вы говорили, что магистры не любят принимать солдат из Нижнего квадранта в Fidelia, но…»

«Подумай, парень!» — огрызается Гай, в чьем голосе наконец проступает раздражение. «Я уже говорил тебе, что они не хотят, чтобы отбросы общества обладали властью. То, что ты сегодня сделал, заставит их теперь бояться тебя».

Я замолкаю, вслушиваясь в его слова. Здесь таится опасность. Ощущение такое же, как и после встречи с Аттикусом. Мурашки покрывают кожу, когда меня охватывает холод более глубокий, чем холод Железа. Я оказался втянут в очередную игру; мне никогда не удастся от них сбежать.