«Понимаю», — слабо выдавливаю я. Гай, должно быть, замечает, как по моему лицу пробегают эмоции, но не настаивает. Он удерживает меня под своим командирским взором еще несколько ударов сердца, затем коротко кивает и отворачивается, оставляя в пыли тренировочного поля.

Когда трибун уходит, я чувствую, как новое присутствие ложится на затылок, словно пара гирь. Оно легче, чем взгляд Гая, но его столь же невозможно игнорировать. Я поворачиваюсь и вижу, как Дурус пристально смотрит на меня с другого конца площадки.

Обладатели черных повязок бездельничают, посмеиваясь друг с другом над участью остальных рекрутов, тянущихся из сектора Двенадцатого на пробежку. Мой взгляд переходит обратно на центуриона, который поднимает палец и беззвучно шевелит губами, произнося одно слово: Прим. Я ощущаю, как плечи сгибает бремя ответственности.

Я знаю, чего хочет от меня офицер.

Знаю, как поступил бы мой отец.

Лидеры не сидят в пыли, пока их товарищи работают, даже если они это заслужили. Они бегут со своими людьми каждый шаг пути. Когорта состоит из декад, но, чтобы по-настоящему функционировать, она должна быть единым сплоченным целым. Я не могу удержаться от улыбки, делая первый шаг и переходя на легкий бег. Всю жизнь я мечтал стать Примом, но это оказывается гораздо более тяжелой работой, чем я когда-либо думал. Надо было уступить это место Маркусу.

Тихий гул разговоров среди моих товарищей по декаде обрывается, когда я пробегаю мимо. Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть на них, хотя часть меня считает, что стоило бы. Было бы справедливо, чтобы они устыдились так же, как Дурус стыдит меня. Но, несмотря на искушение, я сдерживаюсь. Мне кажется, что я не вправе так с ними поступать. Даже будучи Примом, я не офицер. Мы равны.

Первое Копье едва заметно и уважительно кивает мне, когда я пробегаю мимо него. Я вздыхаю, но прибавляю ходу, делая шаги длиннее, чтобы сократить расстояние до остальных новобранцев. Позади раздается шелест песка, когда некоторые из моих товарищей с черными повязками нехотя поднимаются. Сардоническая ухмылка кривит лицо, пока ноги сами ускоряют бег. Непонятно даже, бегство ли это от догоняющих сзади рекрутов или преследование тех, что впереди.

Я чувствую себя легче, чем когда-либо за последние месяцы, и, несмотря на истощение после рукопашной, из груди вырывается радостный смех, когда я вылетаю из сектора Двенадцатого на главную дорогу Агогии. Впереди я замечаю пыльно-белые тренировочные туники остальной центурии и, пригнув голову, перехожу на спринт, пытаясь их догнать.

Я буквально лечу, приближаясь к хвосту колонны, лавируя вокруг марширующего отряда Седьмого легиона и уворачиваясь от обоза, направляющегося к кузнецам. Возгласы возмущения летят вслед, пока я проношусь мимо других рекрутов. Весь строй подается вперед, словно гончая, завидев, как я пролетаю мимо.

«О, да ладно тебе!» — возмущенно ревет Маркус, заметив меня. «Я не имел в виду, что ты и бегать должен как Меркурий!» Некоторые новобранцы из Сегесты смеются. Они рады моему успеху. Другие — нет. Феликс молчит, лишь прибавляя ходу. Я издаю ликующий крик и выжимаю всю скорость, на какую способен, пытаясь догнать своего длинноногого друга.

Мы все еще мчимся, когда влетаем в пространство между Первым и Вторым квадрантами — резиденцией элитных легионов. Разъяренные крики преследуют толпу Двенадцатых, пока мы лавируем между марширующими подразделениями, но это нас не останавливает. Мельком я замечаю группу преторианских новобранцев в пурпурных туниках, которые презрительно кривятся нам вслед. Среди них и Бренн — тот самый белобрысый парень, что угрожал нам ножом из tellus. Он злобно смотрит в мою сторону, но я бегу слишком быстро, чтобы его раздражение дошло до меня.

Стражники впереди даже не пытаются нас остановить; вместо этого центурион отступает в сторону и машет нам рукой, уверенный, что мы выполняем задание. На выходе я забираю вправо, следуя за лидерами нашей группы, и мы начинаем долгий марафон вокруг Агогии.

Город-колесо огромен — чтобы вернуться к исходным воротам, потребуется не меньше двух часов. Вокруг исполинских стен нет мощеной дороги, но в сухой земле выбита тропа — след ста тысяч легионеров, бежавших здесь до нас. Мы бежим по следам наших предков, следуя маршруту, который проложили они. И это еще одна деталь, заставляющая меня чувствовать себя частью великой и благородной традиции.

Оказавшись за пределами города, мы переходим на более размеренный, экономный темп. Путь предстоит неблизкий. Лишь самые терпеливые доберутся до финиша, не сломавшись. Феликс пристраивается рядом, и мы бежим в дружеском молчании, пока я пытаюсь перевести дух после спринта.

«С твоим Сердцем что-то не так», — замечает друг спустя какое-то время. Вздрогнув, я бросаю на него сердитый взгляд, но никто из бегущих рядом новобранцев, похоже, не прислушивается. «Ну, может, не «не так», — поправляется он через мгновение, — но ненормально».

«Мне это не кажется чем-то странным». Я говорю достаточно тихо, чтобы мой голос заглушал шорох наших сандалий.

«Ты имеешь в виду, помимо того огромного количества эссенции, которое ты, похоже, способен поглощать?»

«Может, и немного необычно, но я бы не сказал, что это повод для беспокойства», — возражаю я. «Я все еще всего лишь Медный. На меня распространяются те же ограничения, что и на всех остальных здесь».

«Ты выжил после семи ударов реликвии custos», — сухо замечает Феликс, даже не глядя на меня. «Никто другой не выдержал больше четырех. Даже ни один из преторианских новобранцев».

«Ну… да…»

«А потом ты превзошел Маркуса и меня, хотя мы оба тоже проходим испытания, чтобы стать Fidelia». Теперь он поворачивается ко мне, не сбавляя шага. «Это ненормально. Но, с другой стороны, ненормальным было и то, как ты получил свое Сердце».

Несколько мгновений я молчу, сосредоточившись на том, чтобы просто переставлять ноги, а не на вопросах, которые задает Феликс. Впрочем, они мало чем отличаются от тех, что я уже и сам себе задавал. Белые вены rasa на руке тускло поблескивают в лучах заходящего солнца, пока я бегу. Большинство считает их уродством, но на самом деле это зацепка — ключ к разгадке того, что произошло со мной, когда напал золотой волк.

«Может, это как-то связано с другими Сердцами, которые я поглотил?» — спрашиваю я еще тише, не желая рисковать на случай, если кто-то из новобранцев подслушает. Феликс бросает на меня многозначительный взгляд, дающий понять, что он думает о том же.

«Может, они каким-то образом усиливают мою способность впитывать эссенцию, даже если не настроены на тот же Символ?» Я неловко пожимаю плечами, снова сосредоточивая внимание на своих ногах. Мне не нравится вспоминать ту ночь, когда я получил свое Сердце — или Сердца. Цена, которую я заплатил за то, чтобы стать Железосвязанным, все еще слишком высока.

Сам того не желая, я взываю к Символу Железа, позволяя его холодной логике затопить меня и вытеснить болезненные чувства. Нельзя позволять обиде отвлекать меня от цели. Только не тогда, когда я жажду мести Аттикусу и Бруту.

«Возможно», — бурчит Феликс, немного подумав. «Может, они также способны хранить для тебя дополнительную эссенцию? Кажется, у тебя запасов больше, чем у меня». Мысленно я заглядываю внутрь, изучая холодный сгусток железной эссенции, что сидит в моей груди, подобно живому органу. Пустые Corda я не чувствую. Словно их и нет вовсе.

«Я даже не знаю, как это вообще возможно. Веллум всегда говорил, что невозможно носить в себе больше одного Сердца. Аттикус тоже думал, что лишние просто пропали впустую».

«Может, раз они все вошли в тебя одновременно, то…» — Феликс замолкает и с досадой пожимает плечами. Ни у кого из нас нет слов, чтобы описать это явление.

«Может быть», — соглашаюсь я, все еще чувствуя беспокойство. «Гай говорит, мне нужно быть осторожным».

«Согласен».

«Это просто не имеет смысла», — шиплю я, и накопившееся раздражение наконец начинает вырываться наружу. «Почему легионы не хотят, чтобы солдаты были лучшими из возможных? Я знаю, что это Двенадцатый, но даже самый низший легион все равно должен служить воле Императрицы».