«Почему ты мне это рассказываешь?» — спрашиваю я подавленным шепотом, опустив голову на ладони. Теплая рука ложится мне на запястье — мама пытается утешить меня, но я не шевелюсь. Я тону.

«Потому что мой отец не рассказал мне об этом», — говорит Эвандер после долгой паузы. В его голосе звучат непривычно пылкие нотки. Мой отец не склонен к гневу, но это явно давно жгло его изнутри. «Твоя мать и я любим тебя и знаем, чего ты хочешь. Тебя воспитывали с этим желанием, потому что этого требует Императрица…»

«Любимый», — мягкий голос матери прерывает его на полуслове. Он замолкает на мгновение, беря себя в руки, прежде чем продолжить.

«Моя мечта для тебя, сын мой, — чтобы ты стал строителем и созидателем. Это поместье — твое наследство. Однажды его едва не погубил зов Сердца Кор. Я восстановил его из пепла, но ты умен и способен. Ты мог бы взрастить из него собственную империю».

Я молчу, уставившись на ветчину на своей тарелке, которая уже начинает остывать. У меня не хватает духу сказать ему, что его благословение звучит для меня как проклятие. Он пытается подарить мне мечту, но я вижу лишь оковы. Я люблю отца, но не хочу тащить на себе его бремя, когда он от него откажется. Я хочу найти свое собственное.

«Сын мой», — тихо говорит Эвандер, когда молчание затягивается. «Если ты мудр и хочешь, чтобы мы с матерью гордились тобой, не побеждай на Сентенции. Не стремись к Сердцу и не претендуй на него».

Я смотрю на него с открытым ртом, не в силах подобрать слов для ответа. Весь этот разговор создает ощущение, будто я разговариваю с незнакомцем. Я не могу постичь то, о чем он меня просит, и чем дольше об этом думаю, тем невозможнее в это поверить.

Больше мы об этом не говорим. Остаток пира проходит в гораздо более подавленной атмосфере. Мои мечты лежат растоптанными на столе между мной и отцом. Они еще не совсем мертвы, но истекают кровью и изломаны. Ни у кого больше нет желания праздновать.

Закончив с едой, я отправляюсь в свою комнату и ложусь в постель. В ярости я швыряю багряную форму на стул и изо всех сил стараюсь ее игнорировать. Наконец забравшись в постель, я ложусь на спину и смотрю в потолок — и кажется, будто так проходит еще семнадцать лет.

Не знаю, когда ко мне приходит сон, но сны не становятся убежищем от моих бед.

Всю следующую неделю я усердно избегаю родителей. Мои чувства запутаны и противоречивы. Меня злит, что на мой праздник легла эта мрачная тень. Отец в этом не виноват, но я ничего не могу с собой поделать и мысленно виню его. По мере приближения Сентенции город начинает захлебываться в безумной лихорадке. Приезд Цензоров на несколько недель раньше срока выбил всех из колеи. Как будто Adventus — праздник Пришествия — после веков традиций внезапно перенесли на другую дату. Никто не готов, и с каждым днем все вокруг становятся только суетливее.

Я брожу со своими друзьями как в тумане. От меня, как от одного из соревнующихся discipuli, никто не ждет никакой работы. Это мой последний шанс побыть ребенком, и большинство сверстников тратят его на то, чтобы выпустить пар. В городе нет ни одной таверны, которая к полудню не была бы открыта и не заполнена подростками в красной одежде.

Маркус и Валентина пытаются вытащить меня куда-нибудь, и я соглашаюсь, но душа к этому не лежит. Они это видят: слишком давно меня знают. Оба, похоже, думают, будто мое настроение связано со страхом провалиться и потерять право стать electus, а я их не переубеждаю. Правду объяснить куда сложнее.

«Как думаете, каким будет финальное испытание?» — спрашивает Джаспер у сидящих за столом студентов, и это, наверное, пятидесятый раз, когда я слышу этот вопрос за последние три дня. Он парень невысокого роста, темнокожий, с квадратной челюстью. Я сдерживаю желание закатить глаза и делаю долгий глоток из стоящей передо мной кружки с элем. Элю я никогда особо не радовался, но в последнее время стал замечать, что он притупляет зазубрины в моем сознании, превращая их в едва заметные неровности.

Я не могу винить Джаспера за этот вопрос, каким бы неоригинальным он ни был. Именно это крутится в голове у каждого студента в красном. На протяжении всего нашего детства магистры тестировали нас в коллегии, чтобы определить рейтинг среди поколения.

Но всегда есть одно финальное испытание, где каждому дается последний шанс проявить себя. Студенты с более высоким рейтингом получают какое-то преимущество в награду за свои прошлые успехи. Но иногда какой-нибудь ученик с низким рейтингом удивляет всех и совершает чудо.

Джаспер, безусловно, не входит ни в десятку, ни даже в двадцатку лучших в нашем классе. Он слишком худой, чтобы преуспевать в физических испытаниях, и недостаточно умен, чтобы блистать на теории. Он надеется, что финальное испытание окажется чем-то таким, что сыграет ему на руку, и это чудо само прилетит к нему в руки. Я бы отнесся к его расспросам агрессивнее, если бы моя собственная голова не была затуманена меняющими жизнь истинами.

Я и сам не знаю, чего хочу. Буду ли я счастлив стать похожим на отца и до конца дней ухаживать за полями семейного поместья? Я всегда хотел повидать мир. И если бы Сердце заставило меня исследовать его, чтобы утолить свой голод — ну и что с того? Это звучит как то приключение, которое я ищу.

«Ставлю на дуэль!» — выпаливает Маркус.

Остальные за столом дружно стонут. «Какой еще есть лучший способ убедиться, что никто из нас не станет immundus, кроме как проверить нашу предельную силу?» По спине пробегает холодок при мысли о том, что можно оказаться одним из тех несчастных бедолаг, кому не удается полностью привязать к себе Кор. Их называют immundus — нечистыми или оскверненными.

«Когда в последний раз кто-то действительно не смог привязать свой Кор?» — фыркает кто-то на другом конце стола. «Это просто легенда, которую рассказывают, чтобы отпугнуть слабовольных. Я никогда не видел таких уродов, а вы? Этого на самом деле не происходит».

«Тогда зачем пугать, если опасности нет?» — бросает вызов Маркус.

«Иди уже в легионы», — рычит Сесилия, с грохотом опуская пустую кружку на стол. «Оставь Сердце тем из нас, кто не хочет быть железным рабом».

«Правильно, правильно», — вторит Авл с другого конца стола. Он такой же тощий парень, как и я. Вообще-то, он во многом на меня похож. Он умен — отлично справлялся с конгруэнтностями и другими интеллектуальными тестами, но пасовал в физических испытаниях против таких монстров, как Маркус. Если я — Sextus, то он вполне может быть Septimus, сразу за мной.

«Виноват», — Маркус скалится в их сторону зубастой улыбкой. «Я собираюсь вступить в элитный Легион, а не быть рядовым пехотинцем».

«Элитный легион», — скептически выдыхает Авл. «Вспомни о нас, когда станешь преторианцем, приятель».

«Не вспомню», — легкомысленно обещает Маркус. Все смеются, а Авл хмурится. Даже я усмехаюсь — дружеская пикировка немного рассеивает траурное настроение.

«А как насчет тебя, domina?» — спрашивает Авл, обращая свой сарказм к Валентине, которая ведет себя необычно тихо. «Отец шепнул тебе на ухо какую-нибудь подсказку?»

«Никаких подсказок», — отзывается Валентина со скучающим видом. Я ее не виню. До начала Сентенции остается еще четыре дня, и я уже хочу, чтобы все это поскорее закончилось. Нервное напряжение заполняет каждый час моего бодрствования и большую часть сна.

«Salvete, заговорщики», — раздается голос позади нас.

Мы как один поворачиваемся к незваному гостю в красном. При звуке его голоса у меня в желудке открывается тоскливая пустота. Феликс в представлении не нуждается.

Primus нашего класса приветствует нас издевательской улыбкой и делает долгий глоток из кружки с элем, которую держит в руке. Феликс — это все то, чем являюсь я, только лучше. Он чертовски умен, силен в конгруэнтностях и теоретическом ремесле Сердец Кор. Кроме того, он крупный и сильный. Его рост перевалил далеко за шесть футов, а на плечах и руках перекатываются рельефные мускулы. Какое бы возмужание ни полагалось юношам на пороге зрелости, к этому придурку оно явилось досрочно, и он прекрасно об этом знает.