Шаг мой колеблется под этим взглядом, но тень тут же исчезает, и по его лицу, точно рассвет, разливается гордая улыбка. «Наконец-то в моем доме появился еще один мужчина!» — грохочет его уверенный голос. Что-то внутри меня так и подпрыгивает от радости — так приятно получить это признание.

«Иди сюда, мальчик мой, дай-ка я на тебя посмотрю», — командует отец, жестом подзывая меня ближе. Позади я слышу шаги — женщины нашей семьи наконец-то нас догоняют и замирают на заднем плане, не мешая моменту.

Эвандер подпирает чисто выбритый подбородок одной рукой и, прищурившись, разглядывает меня так, словно видит впервые. Сердце бешено колотится, я выпрямляюсь во весь рост и изо всех сил стараюсь выдержать его взгляд. После долгой паузы его ухмылка становится еще шире, он делает шаг вперед и протягивает мне запястье.

«Будь благословен под нашей крышей, молодой воин», — говорит он, и мы крепко обхватываем запястья друг друга. «Да удержит тебя твоя мудрость от битвы, в которую ввязываться не стоит». Отец разжимает хватку и заключает меня в крепкие медвежьи объятия. Я отвечаю ему тем же, радуясь возможности спрятать собственные повлажневшие глаза.

«Гней, устроим пир! Сегодня к нашей семье примкнул новый мужчина!» — кричит отец, выпуская меня.

«Разумеется, Dominus, повара уже начали», — отзывается старик, материализуясь из ниоткуда, точно призрак. Смеясь, вся семья возвращается в дом, чтобы вместе отпраздновать это событие.

Несмотря на отсутствие предварительного предупреждения, Гней и слуги организуют великолепное застолье, причем невероятно быстро. Всего пару часов спустя мы собираемся вокруг стола, на чем отец всегда категорически настаивает. Lecti — полулежачие обеденные кушетки, которыми пользуется почти вся элита империи, вызывают у него отвращение. Их достают только тогда, когда у нас гостят люди, которых могла бы оскорбить наша простота, а такое случается редко. Палатины нечасто забираются так далеко от крупных городов.

Я объедаюсь исходящими паром ломтями ветчины, свежим хлебом с маслом, идеальной картошкой и кучей других вкусностей. Такое чувство, будто сегодня мои именины. После того как еду подают на стол, слуги удаляются, чтобы тоже принять участие в пиршестве. Отец не терпит иного порядка. Мне это кажется вполне разумным, хотя из разговоров со сверстниками я знаю, что в других патрицианских домах так поступают далеко не всегда.

Какое-то время мы едим в уютном молчании, прерываемом лишь сияющими улыбками и восхищенными вздохами между укусами. Но спустя несколько минут я замечаю, что отец не просто пережевывает ужин, а обдумывает какую-то мысль.

Эвандер — самый мудрый человек, которого я когда-либо встречал. Но с этой мудростью приходит некая… задумчивость. Ему нравится не торопиться, чтобы по-настоящему разобраться в чем-то и обдумать это, прежде чем принять решение, и я по собственному опыту знаю, как он выглядит, когда над чем-то размышляет. Мать один или два раза бросает на него многозначительный взгляд, из которого я понимаю, что она уже догадывается, в чем дело.

Наконец отец с вздохом откладывает столовые приборы и впивается в меня пристальным взглядом. Я проглатываю ветчину — задача, ставшая вдруг чертовски трудной из-за подступившего к горлу комка. Инстинкт, выработанный за всю жизнь в роли его сына, подсказывает: сейчас будет серьезный разговор.

«Кастор, мы с матерью очень гордимся тобой», — начинает Эвандер. Его глубокие карие глаза смотрят на меня прямо и открыто. Я не смею отвести взгляд, даже если бы захотел. «И мы знаем, что твоя мечта — заслужить свое Сердце», — он стучит пальцем по одной из медных вен, бегущих вверх по его запястью. «Но я хочу, чтобы ты помнил: в жизни есть кое-что поважнее, чем быть electus…»

«Но ты ведь сам им являешься», — перебиваю я, почему-то начиная защищаться. И тут же чувствую себя полным идиотом. Он-то это знает. Я, может, и близок к тому, чтобы стать мужчиной, но спорю все еще как мальчишка. Стыд окрашивает мои щеки в густой румянец под цвет формы.

«Я им являюсь», — терпеливо соглашается Эвандер. «Но я так и не продвинулся дальше cuprum. Неужели ты никогда не задавался вопросом, почему я довольствуюсь тем, что остаюсь Медным?»

«Задавался». И не просто задавался. Этот вопрос терзает мои мысли всю сознательную жизнь. У отца есть то, чего я хочу больше всего на свете, а он относится к этому как к нежеланному питомцу. Это единственный его поступок на моей памяти, который всегда казался мне проявлением неблагодарности.

«Твой дед был aurum, и это поглотило его».

Я удивленно моргаю. О дедушке по отцовской линии у меня остались лишь самые смутные воспоминания. Я был слишком мал, чтобы замечать или помнить его отметины. Я знал, что он обладал связью — реликвии его Сердца до сих пор освещают наше поместье. Но всегда полагал, что он был всего лишь Медным или Серебряным избранным. Я бы никогда не догадался, что он вознесся до Золотого — высшей ступени.

«Что ты имеешь в виду?» — допытываюсь я, потрясенный этим откровением.

«Его никогда не было дома. Эти земли едва не пришли в полный упадок, и мы чуть не лишились всего».

«И лишились бы, если бы не твой отец», — вставляет мать, сидящая рядом. На этот раз она не улыбается. Непривычно видеть обоих родителей такими серьезными. В нашем доме всегда царил смех.

«Я не понимаю».

«У Сердца есть потребности», — медленно произносит отец. «У него есть голод. Оно жаждет кормиться, жаждет расти. Чем могущественнее ты становишься, тем сильнее будут его требования к твоему разуму и телу. Кроме того, Символ, на который ты настраиваешься, будет влиять на тебя; искажать твои мысли».

«У него есть требования?» — я удивленно выгибаю бровь. Магистр Веллум и другие учителя никогда нам об этом не рассказывали. Мне верится в это с трудом, ведь это никак не вяжется с моими представлениями о том, что значит обладать связью.

«У него есть ожидания. Некоторые осколки, кажется, хотят расти сильнее остальных. Или, возможно, у их electii просто меньше самообладания», — отец пожимает плечами, словно ему слегка не по себе обсуждать эту табуированную тему. «Если не соблюдать осторожность, оно может сожрать тебя изнутри, как это случилось с Ferrum Domini».

По спине пробегает холодок. Железные Лорды — те самые, кто основал нашу империю, кто бросил вызов Моns Olimpus и перебил богов. Об этом нам рассказывали. Но они заплатили за это свою цену. Железо развращает сильнее любого другого Символа. Чтобы защитить нас всех, на него наложили ограничения и запретили обычным людям когда-либо снова настраиваться на него. Теперь его используют только легионы.

«Но именно благодаря дедушке у нас такая жизнь», — протестую я, меняя тактику. «Он построил этот дом. Наверняка это стало возможным только благодаря его Сердцу Кор?»

«Верно», — соглашается отец, и, несмотря на внезапный озноб, я чувствую прилив гордости от его признания. Доказать отцу свою правоту в споре — это как решить одну из неразрешимых задач Веллума. «Но какой толк иметь все, если ты это самое «все» в итоге бросаешь?»

У меня нет достойного ответа. Редко получается его найти. Эвандер мастерски умеет задавать такие вопросы, ответы на которые мне самому не нравятся. На меня наваливается тяжесть. Это похоже на то, как если бы ты месяцами ждал подарка на именины, а открыв коробку, обнаружил, что она кишит ядовитыми гадюками.

«Так ты чувствуешь голод своего Кор…?»

«Каждый день», — твердо отвечает он. «Тупая, грызущая боль в глубине сознания. Я знал: если продвинусь и стану Серебряным избранным, давление argentum Сердца поглотит меня и заставит бросить все, как это произошло с моим отцом».

«Но разве более мощная связь с Символом не помогла бы тебе с урожаем?» — возражаю я.

«Да, Плодородное Поле полезно», — признает мой отец. «Но чтобы продвинуться дальше, мне нужно было бы найти места, где можно культивировать более чистую эссенцию, чем та, что дает наша ферма. Здесь я никогда не смог бы этого сделать, и боюсь, что, уехав однажды… я бы уже никогда не вернулся».