«Да бросьте, вы правда думаете, что они рассказывают нам абсолютно все?» — упрекает нас двоих Феликс.

Наверное, я всегда думал, что рассказывают. Но когда теперь обдумываю его слова, это кажется таким очевидным. Все считают само собой разумеющимся, что легионы требуют, чтобы каждый солдат был настроен на Символ Железа. Но мы никогда не обсуждали, как они этого добиваются.

«Или, — продолжает Феликс, — как они предотвращают настройку на Железо тех, кто не входит в легионы?»

«Если ты становишься связанным с железом, то обязан вступить в легионы под угрозой смерти», — указываю я.

«Да, да». Он отмахивается от моего аргумента. «Но такого никогда не бывает. Если это действительно случайный процесс, разве не думаешь, что сын какого-нибудь сенатора мог бы вытянуть короткую соломинку и быть увлеченным в легионы? Почему мы никогда не слышим таких историй?»

«Есть способ это контролировать». Теперь, когда эта мысль лежит прямо передо мной, озарение кажется совершенно очевидным.

«Есть способ это направить», — поправляет Феликс, все еще сохраняя самодовольный вид.

«Откуда ты знаешь?» — требую я ответа. В этот миг я напрочь забываю, насколько мне паршиво. Другу успешно удалось втянуть меня в свою теорию.

«Моя семья — плебеи, помнишь? У меня есть двоюродный брат, который работает в коллегии. В прошлом году я убедил его тайком провести меня внутрь, чтобы посмотреть на Ритуал Сердца».

Мы с Маркусом одновременно приподнимаемся в шоке, уставившись на друга. Ритуал — единственная часть процесса Сентенции, которая не проводится на глазах у широкой публики. На нем присутствуют только те студенты, которые участвовали в этом году, глубоко в подвале коллегии. «Ты видел это?» — шипит Маркус едва слышным шепотом.

«Что он собой представляет?»

«Мне удалось застать лишь часть одного из них», — уточняет Феликс. «Но из того, что я видел: цензоры и магистры выносят предметы, олицетворяющие Символы, чтобы вызвать реакцию в несвязанном Сердце».

«Как ориентир», — выдыхаю я, понимая суть. Моя голова идет кругом от открывающихся перспектив. Всю жизнь в коллегии нас учили, что то, с чем свяжется твое Сердце, зависит лишь от Судьбы. Но проницательность Феликса доказала, что это ложь.

«Значит, завтра ты потребуешь, чтобы тебе показали ориентир для Символа Пшеницы?» — спрашивает Маркус, приподнимая бровь.

«Таков план», — он пожимает плечами. «Если они покажут мне другие, я постараюсь их игнорировать, пока не получу тот, что максимально близок к нужному».

Маркус сидит совершенно неподвижно, переваривая это откровение. Я знаю его достаточно хорошо и понимаю: его тревожит мысль о том, что нам рассказали далеко не все о работе Сердец. Меня это тоже тревожит, но для меня это теперь имеет куда меньшее значение.

«Все еще собираешься записываться, здоровяк?» — мягко настаивает Феликс, когда разочарование Маркуса становится осязаемым.

«Да», — отвечает тот через некоторое время. «Я делаю это не ради Цензоров и даже не ради Императрицы. Я делаю это потому, что мой дед говорил: это то, что должны делать хорошие люди». Наступает наш с Феликсом черед молчать, обдумывая всю тяжесть этого заявления. И вновь я чувствую вспышку вины за свой эгоизм.

«Что же он видел на Севере?» — спрашивает Феликс, и в его голосе сквозит то же сомнение, что гложет и мой разум. Может быть, миру не нужно больше хлеба. Может, ему нужно больше мечей.

«Варваров и чудовищ», — Маркус неловко пожимает плечами. «Он не любил об этом говорить, но рассказывал, что видел фурий из льда и снега, которые были выше, чем трое мужчин. Что там есть существа, у которых нет имени, но которые стремятся погрузить мир в вечную тьму». По моей спине пробегает дрожь, не имеющая ничего общего с прохладным ветром, вихрящимся над полями.

Когда я был ребенком, мама рассказывала мне истории о чудовищах на Севере и о героях, которые защищали нас. В коллегии учителя твердили, что легионы оберегают нас от врагов, но в их устах это звучало куда более обыденно. Это где-то далеко и не имеет значения, говорили они. Возможно, именно моя мать все это время говорила мне правду.

Мы погружаемся в дружеское молчание. Я не исцелен и не целостен. Рана, нанесенная моим провалом, все еще болит глубоко в груди, но кажется, будто наложили первые швы.

Сегодня — первая ночь, когда мы — мужчины, но в некотором смысле это последняя ночь, когда мы — мальчики. Втроем мы сидим на моей крыше и смотрим на гору и луну.

Ритуал Сердца проходит глубоко в недрах коллегии, в комнате, которую я никогда раньше не видел и больше никогда не увижу. Магистры ведут всех нас — пятьдесят человек, отважно прошедших Лабиринт, — вниз, в глубину, по темной лестнице, освещаемой лишь факелами в их руках.

Мы выходим в большой квадратный зал, выложенный из чистого белого мрамора. Центр пола засыпан песком почти такого же оттенка и очерчен бордюром из черного мрамора. Посреди зала нас ждут Аттикус и двое других Цензоров, блистающие в своих белых лориках и красных плащах. Рядом с ними на массивном прямоугольнике из черного мрамора, похожем на алтарь, стоит тяжелый сундук с железным замком. Позади них расправил крылья гигантский бронзовый имперский орел, задрапированный пурпурной и алой тканью — знаками Императрицы, дарующей свое благословение лучшим из нас.

Суровый молодой человек наблюдает за тем, как мы входим, безразличным, равнодушным взглядом. По указанию магистра мы выстраиваемся по периметру комнаты, встав на черный мрамор и образуя живой квадрат вокруг песчаного центра. Багрянец наших униформ взрывом цвета контрастирует с монохромным пространством.

Мы собраны строго по порядку, поэтому я стою как Sextus рядом с Валентиной. Она не смотрит на меня. Ее взгляд прикован к пространству впереди, а тело напряжено. Рана в моем сердце сейчас кажется менее затянувшейся, словно я только что расковырял покрывавшую ее корку. Я сглатываю горечь, подступившую к горлу, и застываю на месте. Мне доведется увидеть такое лишь однажды.

Аттикус оглядывает группу холодным взглядом, проверяя, все ли так, как должно быть. Видимо, оставшись доволен, он делает шаг вперед и простирает обе руки, словно для благословения. «Salvete, discipuli», — вещает он. «Сегодня некоторые из вас пройдут Ритуал Сердца. Это священный способ, которым благословение Императрицы даруется самым достойным представителям вашего поколения. Когда он завершится, Сентенция будет окончена, и вы покинете это место, чтобы никогда больше сюда не возвращаться. Те из вас, кто не заслужил этот дар от своей Императрицы, находятся здесь, чтобы засвидетельствовать происходящее. От ваших сверстников ждут великих дел. Они отобрали это у вас. Сегодня они поклянутся быть достойными чести, в которой вам было отказано». Мне требуются все силы, чтобы сдержать гримасу на лице, пока Цензор проворачивает нож в моей свежей ране. Сомневаюсь, что кто-то из присутствующих здесь студентов чувствует эту боль так же глубоко, как я. Не то чтобы другие не хотели этого так же сильно, как я, — не сомневаюсь, что я в этом плане не особенный. Но быть так близко и все равно получить отказ — это жалит по-другому, жестоко. Уж лучше бы я финишировал последним вместе с Децимой, чем так.

«Те из вас, кто сделает первый шаг к Вознесению, помните: вы доказали, что достаточно сильны, чтобы нести это бремя. Кор не для слабовольных. Вы — лучшие из своего поколения, и именно вам доверено это самое драгоценное сокровище».

Я бросаю взгляд налево, на Валентину, но она по-прежнему не поворачивается. Ее взгляд прикован к площади перед нами, спина и шея напряжены, словно ее позвоночник сделан из стали, а не из кости. Я отворачиваюсь, пытаясь сделать собственное сердце столь же твердым, но максимум, что у меня выходит, — это разбитое стекло.

«Начинаем», — рявкает Аттикус, и по его команде Веллум и трое других облаченных в белое магистров ступают вместе с ним на песчаный квадрат. Одна из Цензоров поворачивается к сундуку и вставляет ключ в замок. Она открывает его и запускает внутрь руки в перчатках.