Я слышу их шепот, когда они поднимаются по тропинке, но не реагирую. Их двое, и ни один из них не умеет вести себя тихо. Маркус и Феликс останавливаются под моим окном, и на мгновение я слушаю, как они спорят, где найти камешек, чтобы бросить в него.

Я даю им возможность поискать подольше. Не потому, что обижен, а потому что еще не готов расстаться со своим уединением. Сама мысль о том, что они пытаются отыскать случайный камешек в угодьях человека, связанного с Символом Плодородного Поля, кажется мне забавной. Даже в своей меланхолии я чувствую, как на губах играет легкая улыбка. Мой отец потерял бы покой, если бы на его земле валялись камни.

Наконец я сменяю гнев на милость. Я ведь знаю, зачем они здесь. Ради меня, но также и ради самих себя. Каждый из них, должно быть, несет на себе бремя вины, и только я могу снять его с них. Вздохнув, я приподнимаюсь и шиплю на них со своего пристанища на крыше.

Парни замирают как вспугнутые дикие звери. На них все еще надеты красные одежды; на мне — нет. Маркус вскидывает голову, замечает меня и расслабляется. Я машу им рукой, приглашая присоединиться, и указываю на растущее рядом дерево с низкими ветвями. Это куда более простое испытание, чем тот флаг Силы, что мы заслужили сегодня.

С парой глухих шлепков парни приземляются рядом со мной. Сначала мы молчим. Просто болтаем ногами над краем крыши и смотрим на Луну и гору в небесах. Как это выглядело до того, как погибли боги? Горели ли на ней собственные огни, освещая ночь, или она всегда была лишь безжизненным каменным чертогом?

Тишина затягивается, и пусть она тяжелая, я не спешу ее нарушать. В каком-то смысле все случившееся еще не кажется реальным. И не покажется, пока мы не начнем говорить об этом вслух. Глубоко внутри я еще не признался самому себе, что завтра не получу Сердце — не признался даже родителям. Но после этого разговора мне придется.

Маркус и Феликс отчетливо чувствуют всю тяжесть неловкости, но пытаются стойко ее переносить из уважения ко мне. Я вижу, как это смешивается с виной, которую они уже испытывают. Их плечи понуро опущены, словно они тащат неподъемный груз. В конце концов, мне становится их жалко; мое отчаяние не оправдывает жестокости.

«Где Валентина?» — спрашиваю я. Если бы Феликс не пришел, я бы не удивился. Мы союзники и новоиспеченные друзья, но он не знает меня так, как Вал и Маркус. Что касается меня, он полностью выполнил свою часть уговора. В моем сердце нет к нему злобы — лишь крохотная капля зависти.

«Она не придет», — нерешительно произносит Маркус. Он не уверен, как я восприму эту новость. Я и сам не уверен, как ее воспринимаю. Я слишком онемел, чтобы чувствовать новую боль, но где-то в груди, там, где бьется мое настоящее живое сердце, ноет какая-то незнакомая тоска.

«Уверен, дочери мэра гораздо сложнее ускользнуть ночью, чем нам», — говорит Феликс, стараясь звучать утешительно.

«Раньше у нее никогда не было с этим проблем», — бормочу я. Моя попытка примирить их разговором обернулась против меня. Они оба выглядят еще более несчастными. Волна усталости накрывает меня — не только физической, но и эмоциональной. Если бы только я мог выключить их, как одну из люмос-реликвий моего деда.

Я откидываюсь назад на крышу и устремляю взгляд в ночное небо, собираясь с мыслями. Эти двое были мне хорошими друзьями, пусть наши дороги и пересекались на разные промежутки времени. Мне повезло, что они у меня были. И скоро я их потеряю. Маркус уйдет в легионы. Феликс, возможно, останется здесь, чтобы открыть свою пекарню, но между нами проляжет социальная пропасть. Он electus, а я нет. Это различие еще более резкое, чем между плебеями и патрициями. Будет правильно освободить их от груза вины, пока не стало слишком поздно.

«Я не держу зла ни на одного из вас», — говорю я наконец, всматриваясь в чернильную бездну над нами. Смотреть туда куда безопаснее, чем на кого-то из них. «Вы оба были верны нашему обету и мне. Просто не повезло, что нам выпал год засухи».

«Чертова неудача», — соглашается Феликс. Маркус тоже глухо кряхтит в знак согласия. Через мгновение они оба тоже ложатся на спину и созерцают пустые небеса вместе со мной. Никогда прежде я не чувствовал себя таким маленьким и незначительным.

«Я буду скучать по вам обоим», — говорю я искренне. «Подозреваю, что одним из моих самых больших сожалений будет то, что мы не подружились раньше, Феликс».

Поджарый парень хохочет так громко, что его наверняка слышат некоторые слуги. Но меня не пугает перспектива быть пойманным на крыше этой ночью. Теперь я взрослый. Что может со мной случиться хуже того, что я остался без Сердца Кор? «Я никуда не уйду», — протестует он. «Мы, может, и теряем этого большого парня, но ты останешься со мной». Я улыбаюсь в знак благодарности, хотя знаю, что он уйдет. Так устроен мир. Валентина уже начинает отдаляться.

«Ты всегда можешь пойти со мной», — тихо предлагает Маркус. Я открываю рот, чтобы высмеять его предложение, но замираю. Он прав. Я мог бы вступить в легионы и получить Сердце в обмен на двадцать лет службы. Путь все еще открыт.

«Нет», — говорю я после минутного раздумья. «Мое Сердце должно было принести мне свободу, а не другую клетку». Маркус слегка напрягается, и я слегка ударяю его кулаком по плечу. «Но спасибо». Он расслабляется и кивает.

«Знаешь, я все думал об этом», — признается Феликс, глядя на нас. «Почему ты так привязан к идее пойти в легионы? Ты слишком умен, чтобы оказаться в этой мясорубке».

Маркус долго молчит. На мгновение я боюсь, что мы разрушили его мечту так же, как была разрушена моя. Но когда он заговаривает, в его голосе звучит твердая убежденность. «Мой дед служил в Седьмом легионе». Я удивленно выгибаю бровь. Я этого не знал.

«В Седьмом? Ого, силен», — даже Феликс впечатлен.

«Он отслужил свой срок на Севере, сражаясь с варварами у крепости Фригидус в составе Зимних легионов. Был ранен на льду и за это награжден бронзовым орлом. Мой отец хотел записаться в легион, но дед заболел и умер молодым, так что отец в итоге остался здесь и вместо этого воспитывал своих сестер. Он рассказывал мне, что дед всегда говорил: защищать империю от того, что находится по ту сторону стены, — величайшая честь, которая только может выпасть на долю любого гражданина. Мы, живущие в тепле, даже не представляем себе тех ужасов, что ждут по ту сторону: варвары, фурии, некроманты». Мы с Феликсом смеемся над тем, как нелепо это звучит, и даже губы Маркуса трогает слабая улыбка.

«Фурии существуют на самом деле», — серьезно вставляет Феликс, на мгновение возвращаясь к образу самодовольного Primus. «А вот некроманты, я почти уверен, — просто сказка на ночь».

«Даже если это и так, ты слышал, что сказала императрица», — мрачно продолжает Маркус. «Враги империи идут на нас. Кто-то должен что-то с этим сделать. Почему бы не я?» На этот вопрос у меня нет хорошего ответа.

Какое-то время мы молчим. Я ошеломлен. Может быть, я веду себя как эгоист — возможно, мне и правда стоит вступить в легионы? Я пытаюсь представить себя связанным с Железом и носящим ошейник, но чувствую лишь удушье. Теперь я чуть лучше понимаю его мотивы, но это все еще не мой путь.

«Иди работать ко мне», — жизнерадостно предлагает Феликс. «Ты куда сильнее в конгруэнтности. Поможешь мне разобраться, как использовать Символ Пшеницы по-новому, чтобы продавать больше хлеба». На этот раз мы все трое усмехаемся над этой идеей.

«Ты все еще думаешь, что можешь заставить свое Сердце настроиться на нужный тебе Символ?» — спрашивает Маркус.

«Конечно», — смеется Феликс.

«Но магистр Веллум говорил нам…»

«Если это невозможно, то как же тогда каждый легионер связан с Железом?» — напоминает он нам о своем предыдущем аргументе. «Завтра наш здоровяк объявит, что идет в легионы, и они соединят его с Железом. Но почему-то они могут проделывать такое только с этим одним Символом?» Маркус сидит неподвижно, погруженный в раздумья. Несмотря на всю горечь от того, что я остался без Сердца, я тоже размышляю над словами Феликса, пытаясь разгадать тайну, к которой мне уже никогда не суждено стать причастным.